Чтение онлайн

Сколько я могу судить, это время было легче, оптимистичнее, комфортнее «гласности и перестройки» Горбачева, а потом ельцинского десятилетия, хотя масштабы перемен несоизмеримы. Горбачев и Ельцин действительно обрушили коммунизм, произошел своего рода геологический обвал или, как сказал позднее Путин, «геополитическая катастрофа».

Можно жалеть о старой жизни или сугубо проклинать ее, но катастрофа действительно произошла, даже если она всё-таки во благо. При Хрущеве, после Сталина, ощущения катастрофы не было, сохранилась стабильность, прежняя жизнь продолжалась, почти без перемен. Кроме одной — исчез страх.

Нынешним россиянам трудно понять, почему на Западе так любят Горбачева, для них с ним связана не столько свобода, сколько обнищание. Но здесь действует тот же психологический эффект, что в России при Хрущеве — исчезновение страха. Как западные люди перестали страшиться атомной войны с Советским Союзом, так советские люди перестали каждодневно и еженощно думать о ГУЛаге. Хрущев, человек непредсказуемо капризный, много наделал глупостей, но его трудно было ненавидеть — легче было над ним смеяться: глупый, но добрый царь Никита.

Случай Аксенова показывает особенно убедительно, какая это была революция. Аксенов очень талантливый писатель и человек широкого культурного кругозора, но всё его творчество было и осталось песней «веселого десятилетия». Он даже специально придумал метафору этого времени, и чрезвычайно выразительную метафору, остров Крым. Одноименный роман, как известно, политическая фантазия о возможности альтернативы для России и крахе таких надежд. Аксенов придумал русский Тайвань и назвал его Крымом, сделав для этого из полуострова Крым остров. Но сверстникам Аксенова, людям сходной биографии, ясна психологическая природа этой фантазии и той реальности, что скрывается за ней. Это реальность шестидесятых оттепельных годов, расковавших творческую энергию тогдашней одаренной молодежи и действительно создавших своего рода экстерриториальную группу вольных художников. Возникающие тут ассоциации — солнце, море, веселый каникулярный воздух.

Кончилась оттепель и каникулы, бывшую вольницу прижали или разогнали, и главное — исчезли иллюзии о новой и лучшей жизни. Даже метафору отняли или лучше сказать — реализовали: Крым действительно стал для россиян островом, отделенным если не морем, то чужой сушей. Крыма нет, но память о нем осталась. Василий Аксенов был такой памятью.

Майклу Джексону однажды был присвоен титул «певца тысячелетия»: очередной пример жалкой человеческой близорукости. Подобный случай был во Франции конца 19-го века: проводили конкурс — кто лучший драматург всех времен и народов? Победил модный тогда Ростан. О Шекспире и не вспомнили.

Но, конечно, Майкл Джексон — фигура чрезвычайно значимая для нашего времени. Если певцом тысячелетий (даже не одного) был легендарный Орфей, то Майкла Джексона можно назвать механическим Орфеем. Он являл симбиоз человека и машины, был Орфеем индустриальной эры.

Еще в двадцатых годах прошлого века немецкий философ Вальтер Беньямин написал работу «Судьба искусства в век технического репродуцирования». Главная мысль была та, что в эту эру искусство становится не только достоянием масс, но и включает массу, человека массы в процесс его, искусства, изготовления. Понятно, что это не то искусство, которое делал Шекспир. И за этим искусством, за этой культурой множительной техники совершенно справедливо закрепилось название «масскульт», массовая культура.

Искусство — или то, что сейчас этим называется, — было поставлено на конвейер. Если у вас хватит терпения в течение какого-то времени следить за масскультом, вы заметите, что «звезды» в нем появляются даже не в месячном, а в недельном интервале. Вот главная черта масскульта: его много — и не в смысле репродуцирования и рыночного сбыта, но и в смысле производства. Машинное, тем более конвейерное производство дешевле ручного, штучного труда, и производительность его превышает все возможности человека-одиночки, будь даже этот одиночка Шекспиром.

К машинной метафоре присоединяется биологическая: все эти «звезды» исчезают так же быстро, как появляются, это мыльные пузыри. Тем более интересно, если кто-то из них задерживается в общественном и «артистическом» внимании.

Майкл Джексон был именно таков, он держался в поле внимания с одиннадцати лет до самой смерти. И это случилось потому, что в нем нашла предельное выражение машинная логика. Это был не артист и даже не человек, а робот. Главное в нем был не голос — крошечный и писклявый, а движение тела, и это было машинное, угловатое, резкое движение. Это назвали «лунной походкой». И действительно, при взгляде на него вспоминается когда-то прогремевшая машинка — луноход.

Бесконечно важно и другое. Майкл Джексон был существом, созданным не столько в биологическом порядке, сколько сконструированным средствами науки и техники. В нем всё было сделанным — от цвета кожи до носа (сделанного неудачно). Темное, инстинктивное сознание собственной искусственности заставляло его жить в добровольно налагаемой на себя изоляции — от марлевых повязок на лице до (по слухам) спанья в барокамере. Дети его тоже, вне всякого сомнения, создавались методом искусственного осеменения. Майкл Джексон был не человеком, а куклой — вроде той поющей и танцующей куклы, которую принимали за живую в новелле Гофмана «Песочный человек».

Значение Майкла Джексона в культурной символике человечества огромно. В процессе индустриальной и постиндустриальной цивилизации люди всё более отдаляются от органических ритмов бытия, переселяются в техногенные сферы. Колоссальный качественный скачок в истории человечества — отделение секса от его производительной, детородной функции. Человечество делается виртуальным. Скоро оно сможет размножаться клонированием. Предтечей этой будущей, идущей, наступающей на горло эры стал Майкл Джексон.

В газете «Нью-Йоркс Таймс» от 13 июня — сообщение с Западного побережья, на котором, как известно, располагаются главные центры американской киноиндустрии, Голливуда. Впрочем, то, о чем говорится в этой заметке, — не совсем Голливуд, но предприятия, если это слово сюда подходит, смежные. Делают то же кино, располагаются на северо-западе лосанжелесского даун-тауна, и место это звучит вроде как по-голливудски: Сан-Фернандо Вэлли (то есть долина). «Мамочкина аллея», как говорили мопассановские молодожены из романа «Жизнь», где они давали различные забавные имена укромным местечкам в своих молодых телах (оргазм назывался «Дорога в Дамаск»). Короче говоря, в этой самой аллее, будь она мамочкина, а хоть и папочкина, располагаются центр и производственные мощности американской кинопорноиндустрии. Это структура не объединенная, а скорее некий конгломерат, состоящий из 200 производственных компаний, в штатах которых занято 1500 не актеров, а как называет их газета — исполнителей, «перформеров». Общий доход этих лавок — 13 миллиардов долларов в год. Бизнес этот достаточно давний (когда я тридцать лет назад приехал в Америку, он уже процветал) и, как можно понять, пользующийся всяческой легальностью, а коли делает большие деньги — то и уважением американцев.

Так что же случилось сейчас? Почему о солидном бизнесе пишут в тоне тревоги? Кризис, ударивший по порноиндустрии, как и по всем? Отнюдь нет. Скорее можно вспомнить о других нынешних актуальных бедах, вроде птичьего гриппа. Имеет место некая эпидемия: с 2004 года 22 перформера заразились СПИДом, что, естественно, создает возможность дальнейших заражений, ибо производство не прекращается, корабль идет, шоу маст гоу он!

Понятно, что различные наблюдающие органы, прежде всего медицинские, давно уже бьют тревогу и предлагают меры. Мера радикальная, собственно, одна — презерватив. Но тут вступают в силу возражения эстетического порядка: чистота жанра требует стопроцентной голизны участников действа. Порно с презервативом — это уже не порно, а кружок сексуального образования для граждан свыше семидесяти лет.