Чтение онлайн

Он вежливо усмехается, но в улыбке есть что-то испытующее, натянутое. Такое ощущение, что он хочет вытянуть из меня реакцию, вроде восторга, лести, оправданий. Но если это и так, то напрасно. Всё, что у меня есть, — это лёгкая самоирония и честность.

Но в итоге, удовлетворившись моим ответом, он решает перейти на нейтральную тему. Опирается локтями на стол и бросает взгляд на мою сумку.

— Похоже, вашему ребенку повезло, — говорит доверительно. — А моя мать в детстве даже раскрасок мне не покупала. Говорила: «Жизнь тебя сама раскрасит, и без твоих каракулей».

Я тихо хмыкаю, представив маленького Германа с обидой в глазах.

— Ну, хоть карандаши давала?

— Давала. Но всегда напоминала, что я должен стать великим и влиятельным, а то… «вот вырастешь никем», — он улыбается чуть смущённо, словно сам над собой подшучивая. — Она была женщиной больших амбиций. Знаете, это странное чувство, когда ты в глазах матери одновременно герой и никчёмный мальчишка. Тогда я злился, а сейчас… смешно вспоминать.

Он рассказывает это не с горечью, а как милый курьёз, но в словах сквозит что-то чуть горькое, старое.

Да уж, ну и мамаша ему досталась! Тоже мне, воспитательница героев. Не давала раскрасок, зато дала комплекс на всю жизнь.

— Но вы всё же выросли, — говорю я ободряюще. — Взяли и выросли не «никем», а вполне себе кем-то. С большой буквы.

Он смотрит так внимательно, будто проверяет, не подшучивают ли над ним. Но я лишь пожимаю плечами:

— Ну серьезно же. Раз вы тут со мной кофе пьёте и начинаете день не с бутылки, а с инвестиций — значит, жизнь всё-таки раскрасилась так, как хотела ваша мать.

В глазах Германа вдруг вспыхивает что-то острое, колючее… и тут же уходит вглубь, уступая место расслаблению.

А я невольно усмехаюсь: вот же недоверчивый тип — с первой попытки не поверил, пришлось дублировать вслух, чтобы дошло. Видать, привык ждать от людей худшего, бедолага.

Мы сидим так еще минут десять, болтая о мелочах — про ремонт дороги у офиса, про вкус кофе в этой кофейне. Я в основном слушаю и киваю.

Когда моя чашка пустеет на две трети, я смотрю на часы и поднимаюсь:

— Спасибо за компанию. Утро получилось лучше, чем я ожидала.

— Вам спасибо, — хмыкает Герман.

Киваю на прощание и поворачиваюсь боком, закидывая свою пузатую сумку на плечо… и тут же задеваю свою же чашку, стоящую на краю столика.

Всё происходит за секунду: чашка опрокидывается с тихим звяканьем, и остатки кофе выплескиваются узкой струйкой на колени Германа. К моему ужасу — прямо на ширинку его идеально сидящих светло-серых брюк, оставив там тёмное пятно.

— Господи! — вырывается у меня, и я поспешно хватаю салфетки с соседнего столика. — Простите, пожалуйста!

Я тянусь к нему, но в последний момент понимаю, куда собиралась лезть, и резко останавливаюсь. От стыда щёки вспыхивают до багровой густоты.

Герман сначала застывает, как будто не понимает, что случилось, а потом медленно откидывается на спинку стула.

— Ничего страшного, — говорит он, наблюдая за моей суетой с удивительным равнодушием для такого мнительного человека, каким он поначалу мне показался.

Замешкавшись, я бросаю несколько салфеток на стол перед ним и, не зная куда деться, сую ещё горсть ему прямо в руки — для верности.

— Вот… — бормочу неловко. — Это… вам.

Герман застывает на секунду, потом медленно берёт салфетки и начинает промокать брюки сам. А я стою рядом, ощущая себя полной идиоткой, и протягиваю ему оставшийся комок салфеток.

Он поднимает ладонь:

— Не нужно.

В его голосе нет ни злости, ни раздражения. Только какая-то диковинная сдержанность на грани абсурда. Но я всё равно продолжаю краснеть до корней волос.

— Ну супер, — выдыхаю я. — Хотела тихо кофе допить, а устроила утро с брызгами.

Я машу рукой в сторону его брюк, криво усмехаясь. И вдруг ловлю себя на мысли: вот Батянин бы только коротко бросил: “Бывает” и пошёл бы себе дальше. А этот Герман смотрит так, будто раскладывает меня на атомы или рентгеном просвечивает. И от этого делается как-то неуютно.

— До свидания, Лиза, — произносит он с тонкой, непонятной усмешкой.

Я моргаю, удивленная неожиданно фамильярным обращением, но он уже берёт портфель, благодарит баристу и направляется к выходу.

Через минуту, прибрав на столике бардак из чувства вины, я тоже выхожу из кафе. И сразу же вижу, как к тротуару подкатывает блестящее чёрное такси с водителем. Герман открывает дверцу, но прежде чем сесть, оборачивается и кивает мне — вежливо, почти задумчиво.

Я киваю в ответ и невольно улыбаюсь.

Наверное, он до сих пор немного в шоке. Впечатлительный тип. Неудивительно, что он так смотрел на меня… наверняка опять пытался решить, специально я это сделала или просто неуклюжая. Вот же чудак. Да еще и с ранимой душой ребенка, которому в детстве не давали раскрасок…

Надеюсь, он не передумает инвестировать в «Сэвэн» из-за моей утренней акробатики. Но на всякий случай лучше держать язык за зубами и не рассказывать никому, а то еще скажут, что отпугнула перспективного клиента.

Целый месяц у меня проходит на удивление спокойно — или, может быть, это только так кажется.

Свекровь после нашего громкого разговора на остановке вдруг притихла: никаких звонков с нотациями, никаких внезапных визитов. Бывший муж пару раз позвонил «занять до получки», но я так вежливо его послала, что сама собой горжусь — даже голос не повысила.

Офис корпорации живёт своей обычной, шумной жизнью.

Юлька каждую неделю приносит новую порцию сплетен на обед, словно у неё личный контракт с богиней интриг: то бухгалтерша поссорилась с охранником, то наш юрист случайно забыл пароль от сейфа и вызвал целый консилиум, чтобы его вскрыть. А Маргоша, как всегда, драматизирует на ровном месте — зачастую лишь из-за того, что кто-то передвинул её стул не туда или посмотрел не с тем выражением лица. К счастью сейчас, пока я заменяю секретаршу генерального директора, мы с ней практически не пересекаемся.

Я всё чаще ловлю себя на том, что прислушиваюсь к переговорам в приёмной.

В последнее время Батянин появляется в офисе гораздо реже — постоянно уезжает в командировки, а возвращается ещё более собранный и какой-то… отстранённый. Короленко почти не шутит. Когда они оба встречаются в офисе, между ними постоянно висит какое-то неясное напряжение, которое чувствуется даже сквозь закрытую дверь кабинета. Словно давний, невыясненный конфликт насчет чего-то важного для обоих.

А еще всё чаще звучит смутно знакомая фамилия Мрачко. Почти всегда — накануне совета директоров «Сэвэн».