Чтение онлайн

Сначала я думала, что это какой-то очередной подрядчик или конкурент. Потом вспомнила, что именно о нем меня расспрашивал два года назад Короленко, когда исчезла Яна. И я начала догадываться, что всё куда серьёзнее. Слишком уж строгий тон у Батянина, когда он произносит эту фамилию.

Заседания совета директоров я вижу только краем глаза, но всё равно каждый раз ощущаю, будто оказалась на премьере спектакля, где все роли давно распределены.

Сначала в приёмную заходит Царевичев Артём — ресторанный магнат с внешностью голливудской суперзвезды, который даже в деловом костюме выглядит так, будто только что дегустировал устрицы. Следом появляется Бояров Василий — креативный шутник из рекламной сферы с вечно растрёпанной шевелюрой, раздающий остроты направо и налево. И только потом приезжает директор гостинично-туристического профиля «Сэвэн» — Волчарин Максим, эдакий терминатор с вежливой улыбкой на бесстрастном лице.

Что касается Артура Короленко, то этот каменнолицый тип всегда приходит последним: точный, собранный, как на разминке перед боем. Его сухие, спортивные реплики обычно ставят точку в любом споре.

Еще двух акционеров я вообще ни разу не видела вживую.

Говорят, что Матвей Морозов — по слухам, гениальный певец в прошлом, — до сих пор лечит травму головы и только изредка присылает голосовые сообщения, которые потом пересказывают на совещании. А директор модельного бизнеса Тимур Лебеда всё ещё за границей — в Сеуле, решает проблему загадочного химического ожога на своем лице.

И вот каждый раз, накануне таких встреч, я слышу, как фамилия Мрачко то и дело проскальзывает в переговорах. Коротко, хлёстко, без пояснений.

Я сижу в приёмной тихо, почти не двигаясь, и стараюсь быть невидимкой, но всё равно улавливаю напряжение в воздухе. Бояров иногда пытается разрядить обстановку какой-нибудь шуткой, но если раньше Батянин хотя бы криво усмехался, то теперь лишь бросает на него взгляд, от которого тот сговорчиво умолкает. А Короленко вообще выглядит таким набыченным и угрюмым, словно готовится к спаррингу.

От всего этого меня постоянно преследует странное чувство, что где-то рядом зреет что-то важное, о чём мне не положено знать.

Про исчезнувшую Яну я тоже не перестаю думать, и в середине месяца наконец решаюсь спросить. Захожу в кабинет. Батянин, как всегда, за ноутбуком, просматривает какие-то документы.

— Андрей Борисович… — начинаю я осторожно, стоя у двери.

Он медленно поднимает голову. Его внимательные чёрные глаза — проницательные и глубокие, будто приглашают говорить, но я ловлю себя на том, что забыла, как сформулировать вопрос. Увы, эта напасть всегда меня преследует, когда я с ним разговариваю.

— С нашим курьером… всё в порядке? — у меня выходит тише, чем я планировала.

Он откладывает ручку, делает паузу, слишком долгую для простого ответа. Потом медленно произносит:

— Ян на больничном.

Слова короткие, но его низкий бархатный бас, как обычно, пробирает меня до мурашек, словно случайная ласка.

— А… — я сглатываю. — С ним что-то серьёзное?

Батянин чуть щурится на меня, как бы оценивая, сколько ещё подробностей я рискну спросить, и добавляет:

— Он под наблюдением. Вернётся — сами у него спросите, Лиза.

И снова берёт ручку, но взгляд остаётся на мне. Не строгий… скорее, какой-то слишком внимательный. Я чувствую, как уши предательски краснеют.

— Поняла, — бормочу, делая шаг назад, и быстро ретируюсь обратно в приемную.

Только там уже шумно выдыхаю. Боже мой, какой же это потрясающий мужчина… всего одним взглядом способен свести меня с ума! И как только продержаться до возвращения Ирины Константиновны, даже не знаю…

Прикрываю глаза на пару секунд, хлопаю себя по щекам и возвращаюсь к работе.

Через пару дней вдруг приходит короткое письмо от самой Яны: «Всё нормально. Вернусь, как только смогу».

Я облегчённо перечитываю строчки, но всё равно письмо кажется каким-то подозрительно скупым. Хотелось бы хотя бы смайлик или пару лишних слов… но, впрочем, Яна никогда не была щедрой на объяснения насчет своих дел.

Через несколько дней тревога перестаёт быть острой. Становится глухой, как дальний гул за стеной. Я успокаиваю себя, что раз она написала, значит, жива, значит, справляется.

И вот в один из таких вечеров, когда я ставлю тесто на стол и думаю, что успею долепить ещё десяток пельменей, прежде чем дети опять вломятся на кухню со своими роботами, всё резко меняется.

За окном декабрьская сырость, в доме тепло, печка потрескивает — хороший, обычный вечер. Внезапно раздается стук в дверь. Тихий, даже робкий какой-то.

— Женька, открой, — бросаю я через плечо старшему сыну.

Через минуту в прихожей слышится его голос:

— Привет. Мама на кухне.

Я выглядываю из двери и замираю: в полумраке стоит Яна — мокрая, бледная, с красными глазами, дрожит, как маленький зверёк. Сердце сразу проваливается куда-то в пятки от нехорошего предчувствия.

— Яна? — окликаю ее осторожно.

Она молчит, только смотрит на меня, будто не верит, что я настоящая.

Из кухни вопросительно подгагакивает гусь Гриша, которому я сегодня разрешила ночевать в доме. Мол, а кто это там к нам пожаловал, хозяюшка? Не нужно ли хорошенько припугнуть вторженца?

Обеспокоившись, как бы он не начал буянить из-за чужого человека, я быстро оглядываюсь на него и предостерегаю:

— Так, ты веди себя потише, понял? У нас гость! — и мягко предлагаю Яне: — Снимай пальто и садись. Чаю будешь?

Яна вешает на крючок пальто, пальцы её дрожат, как будто каждое движение даётся с усилием. Я не жду ответа, аккуратно беру её за локоть и веду на кухню. Усаживаю на табурет, под ноги подкладываю старый коврик, чтобы ее промокшие босые ноги не простыли на холодном полу.

— Только не надо ни о чем меня спрашивать, Лиз. Пожалуйста… — бормочет она куда-то в пол, низко опустив голову.

И в этот миг меня прошибает ужасная мысль.

Прямо сейчас Яна ведёт себя, как люди, пережившие что-то личное, страшное и физически болезненное. Слишком много вины в этом опущенном взгляде, слишком много застывшего напряжения в плечах. И если это то, о чём я думаю, то вопросов задавать нельзя тем более.

Я невольно прикусываю губу.

— Как скажешь, — бережно обнимаю её за плечи, чувствуя, как сжимается от жалости сердце, когда ее начинает мелко потряхивать дрожью. — Сейчас ты просто дышишь. Вот так. Медленно… Молодец.