Чтение онлайн

— И-и еще от женщин, к-которым, э-э... нравятся заключенные, что-то вроде л-любовных писем, — выпалил он с нервным смешком. — Таких приходит много, — он сжал стопку писем покрепче и решил, что нужно как можно быстрее убираться подальше.

Чад опустил взгляд на письма, и его внимание привлек коричневый конверт с обгоревшими краями.

— Может, дону захочется немного развлечься, — пробормотал он, заикаясь, и протянул случайное письмо из стопки. Дон мельком взглянул на него, затем взял конверт из рук молодого человека и ответил лишь коротким ворчанием.

Дон повернулся и вернулся в комнату, отказавшись от идеи размять ноги, как планировал, ему уже не хотелось никого видеть. За ним закрыли дверь, и он направился к своему креслу, похожему на трон – подарок от принца Саудовской Аравии, который прислал его в шутку, узнав о его заключении.

Массимилиано сел в кресло и на мгновение задумался, молча рассматривая письмо. Он уже хотел выкинуть его, но почему-то вместо этого положил газету на стол перед собой и открыл конверт. Внутри оказалось два исписанных листа. Он предположил, что это будет очередное письмо от какой-нибудь женщины, признающейся в своей странной одержимости преступниками.

«Женщины – странные создания», — подумал Массимилиано.

Однако его ожидания не оправдались – страницы были написаны не от руки, а напечатаны на машинке. Массимилиано чуть было не поднял бровь от удивления, затем откинулся в кресле и приступил к прочтению письма.

Дорогой незнакомец.

Меня зовут Даралис, но ты можешь называть меня как угодно. Иногда я – Июль, месяц, когда моя бабушка сделала свой последний вдох. Иногда – Дафна, как меня однажды назвала девочка в детском саду, забыв мое настоящее имя. Порой я – Марианна, имя, которое дал мне преподаватель театрального искусства в старшей школе после роли, в которой я сыграла деву с таким именем. Ему так понравилось мое исполнение, что все в классе стали звать меня Марианной. В баре, где я работаю, мужчины называют меня Милашка. А старая леди из дома рядом с баром зовет меня «душистый горошек», каждый раз, когда я прохожу мимо ее дома.

Даралис – это никто и все одновременно. Я есть и в то же время меня нет.

У меня нет чувства идентичности, потому что я не загоняю себя в рамки. Я та, кто я есть, и мне не нужно никому ничего объяснять. Тебе это может показаться нелепым, но я пишу то, что чувствую.

Меня воспитала женщина, которую воспитала женщина, и ее, в свою очередь, тоже женщина. В моей жизни не было мужчин, и я никогда не нуждалась ни в отце, ни в ком-либо. Моя мать не знала, кто мой отец, бабушка не была уверена, кто отец моей матери, а прабабушка не считала нужным говорить, кто был ее отец. Как видишь, история с мужчинами в моей семье передавалось из поколения в поколение.

Думаешь я странная? И моя жизнь такая же? О, незнакомец, я правда странная, но зато такая свободная.

Я поэт, пускай и не очень хороший. Но всё же поэт. Одинокий поэт. Мои слова никогда не рифмуются, и в моих стихах нет определенного стиля, нет причины – только слова, которые имеют смысл для меня.

Мне важно, чтобы всё имело смысл только для меня, и ни для кого другого. Я никто и одновременно все, у меня нет ничего, но весь мир в моих руках. Я танцую на барных стойках и наливаю пиво мужчинам с кольцами на пальцах, чьи глаза блуждают вслед каждой проходящей женщине. Подпеваю с ними под любую звучащую песню, а когда ставлю свою музыку – они лишь закатывают глаза. Расспрашиваю их о жизни, позволяю им утонуть в своей печали, пока наливаю им стакан за стаканом, пока они не потратят последний цент. А когда начинают буянить – их выставляют за дверь, и они уходят, шатаясь, прочь.

Моя жизнь крутится вокруг этого бара, кантри-музыки и дней, когда по телевизору транслируют спорт. Не понимаю, почему все ругают игроков. Хотя мне не нет дела ни до спорта, ни до бара, ни до мужчин – вообще ни до чего, кроме самого существования и жизни день за днем.

Я – хаос, Незнакомец, идеально несовершенный хаос.

Меня мало кто понимает, и я не жду, что ты сможешь. Ты ничем не отличаешься от лиц, которые я вижу в баре, на улице, в торговом центре, да где угодно.

Я не думаю, что ты похож на меня.

Ты «никто», как и я.

Но я хочу оставаться никем.

Так меня воспитали, и, видя улыбки на лицах моей матери и бабушки, я знала, что быть никем – это мое предназначение. Жить без ожиданий, полагаясь на случай каждый день.

Я родилась, чтобы быть никем, потому что моя мать была никем, и женщина до нее была никем, и так было всегда. Это в моей крови.

С любовью,

Одинокий поэт .

Массимилиано закрыл письмо с одной мыслью – «Что за бред?»

Я всегда немного отличалась от других. Знаю, звучит банально. Сколько книг начинались с этих сло ...

Я всегда немного отличалась от других. Знаю, звучит банально. Сколько книг начинались с этих слов? Наверняка, вы назвали бы парочку. Но, если честно, я действительно другая. Это выражается не в показном бунтарстве, а в том, что я живу в фургоне, и не строю планы на жизнь. Этот фургон достался мне от мамы – она решила переехать на Гавайи, жить на острове и каждый день проводить у воды, как на бесконечном отдыхе. Она звала меня с собой, но я отказалась. Захотела пойти своей дорогой и каким-то образом меня занесло в маленький городок Вингстон-Каунти.

Жизнь в фургоне – лучшее решение, которое я когда-либо принимала, хотя у меня и не было никогда настоящего дома. Пока мои сверстники росли в домах с кухней, ванной, садом и собственной комнатой, моим домом всегда был этот фургон, на котором я сейчас путешествую.

Благодаря моей маме – общительной и свободолюбивой натуре – мы почти не сидели на месте. Мы всегда были в движении, проводили много времени на природе, бегали по улицам, а потом возвращались лишь переночевать, чтобы утром начать всё сначала.

— А как у тебя дела, Луан? — спросила я маму, положив телефон на барную стойку. Схватив тряпку, я вытерла поверхность, на мгновение встретившись взглядом с ее лицом на экране.

В Луан не было ни капли материнской заботливости в привычном понимании. Она не сюсюкалась со мной, как другие матери со своими детьми, и воспитывала меня как умела, скорее всего, из-за того, что стала матерью совсем юной: родила меня в пятнадцать от какого-то школьного возлюбленного, чье имя до сих пор держит в тайне. По сути, Луан была мне скорее подругой, чем матерью. Она не говорила мне остерегаться и держаться подальше от мальчишек. Напротив, поощряла делать всё, что хочется, и заверяла, что девственность переоценена. Ее не заботило, насколько старше был парень или когда я вернусь домой, она говорила, что дом – это там, где душе спокойно.

Луан целовалась со своими мужчинами прямо при мне, объясняя, что я должна видеть, что такое страсть и влечение. Когда мне было четырнадцать, она впервые дала мне попробовать алкоголь, а через час – первую сигарету. Она была причиной многих моих вредных привычек. Луан была моей матерью, но не мамочкой. Она просила никогда ее так не называть – это, по ее словам, заставляло чувствовать себя старой. Ей было всё равно, чем я занимаюсь, пока я живу, как мне заблагорассудится. Она не проверяла, сделала ли я уроки, не переживала о моих оценках, она приходила на родительские собрания лишь потому, что я умоляла ее. Чаще ее можно было найти в фургоне, где она, пуская густой дым марихуаны витала где-то в своих мыслях.