Чтение онлайн

— На колени, — приказывает она, ее голос низкий и обволакивающий.

Вскидываю бровь, делая вид, что не расслышал.

— Что, прости?

Лина смеется — звонко, дерзко, а ее пальцы лениво скользят по внутренней стороне бедра.

— Ты все прекрасно слышал, Айс. На. Колени. И подползи ко мне.

Качаю головой, но уже чувствую, как стояк болезненно упирается в джинсы.

— О нет, Корасон. Так дела не делаются.

Она встает.

Медленно.

Соблазнительно.

Каждый ее жест выверен, как ход в шахматной партии.

Ее пальцы расстегивают пуговицу на брюках, молниеносный рывок — и ткань скользит вниз, обнажая упругие бедра и тонкую полоску кружевных трусиков.

Лина снимает все, оставаясь передо мной абсолютно голой, и небрежно отпинывает одежду в сторону.

Когда она снова садится в кресло, ее ноги разведены так широко, что я вижу все — каждую блестящую капельку, каждый трепещущий розовый лепесток.

— Я сказала… на колени, — повторяет она, и ее голос теперь — как удар хлыста.

Медленно выдыхаю, мой взгляд прикован к точке между ее бедер — к моему личному раю.

Провожу языком по зубам, пытаясь усмирить пульсирующую плоть. Тело уже отказывается слушаться, застилая разум похотью.

И только этим можно объяснить, почему я опускаюсь на колени посреди собственной переговорной и ползу к ней, как одержимый.

Ее губы растягиваются в довольной ухмылке. Аромат ее возбуждения сводит с ума, заставляя слюну наполнять рот.

— Хороший мальчик, — мурлычет она, когда мои руки ложатся на ее бедра.

Утыкаюсь лицом во внутреннюю сторону ее бедра, вдыхая ее запах, как наркоман, получивший дозу.

— Не испытывай мое терпение, Корасон, — рычу, слегка прикусывая нежную кожу.

Лина вздрагивает.

Ее пальцы впиваются в мои волосы, заставляя поднять голову.

— Ты так потрясающе смотришься на коленях передо мной, Айсберг, — ее голос как шелк по голой коже.

Приоткрываю рот, чувствуя, как учащается ее дыхание.

— Я бы каждый день так стоял, если бы ты захотела, — мои слова звучат как клятва. — Особенно, если в конце меня ждет награда.

Приковываю ее к месту, сжимая бедра, и чувствую, как ее мышцы дрожат от напряжения. Ее вкус взрывается у меня на языке — сладко-соленый, пьянящий, идеальный.

— Кир… — ее стон рвет тишину. Голос срывается, когда я провожу языком по всей длине ее влажной щели, медленно, растягивая удовольствие.

Ее пальцы впиваются в мои волосы, но я не отдаю ей контроль — только сильнее прижимаю ее к креслу, чувствуя, как кожа под ней становится мокрой.

— Кир, пожалуйста, — хнычет она.

— Чья это киска, Корасон? — мой вопрос звучит грубо, почти по-звериному, пока я кусаю ее внутреннее бедро, заставляя ее вздрогнуть. — Скажи мне, чья она?

— Твоя… — ее голос дрожит, срывается на всхлип, когда я резко втягиваю ее клитор в рот, посасывая его, пока она не выгибается дугой с громким стоном. — Всегда твоя!

Поднимаю глаза, заставляя ее смотреть на меня — зрачки расширены, губы приоткрыты, щеки пылают.

— Ты такая красивая, когда умоляешь, — намеренно замедляюсь, проводя лишь кончиком языка по ее набухшему бугорку. Дразню, но не даю разрядки.

— Пожалуйста! — она впивается ногтями мне в плечи, ее тело натянуто, как струна.

Ухмыляюсь, наслаждаясь ее отчаянием, ее трепетом, тем, как все ее существо зависит от моего следующего движения.

И только когда по ее щекам катятся слезы, а ноги дрожат так, что она больше не может их контролировать, даю ей то, чего она так жаждет — быстрые, жесткие удары языка, пока она не начинает кричать, задыхаясь собственными стонами.

Откидываюсь на пятки, облизываю губы и наблюдаю, как она растекается по креслу, словно в ее теле не осталось костей. Боже, до чего же она идеальна.

Наклоняюсь вперед, касаясь губами ее раскаленного уха.

— Переведи дух, Корасон, — мой голос — это обещание боли и наслаждения. — Потому что сейчас я нагну тебя прямо на этом столе и вытрахаю так, что ты на всю жизнь запомнишь, каково это — заставлять меня ползать на коленях.

Ее губы растягиваются в той самой улыбке, полной вызова, что сводит меня с ума.

— Давай же, Айс.

Святые угодники.

Я люблю эту женщину больше жизни.

Алина

— Я дома, малыш, — бархатный рокот голоса Кирилла эхом разносится по пентхаусу.

Стою в дверях спальни, прислонившись к косяку. Сердце колотится в груди, как сумасшедшее, а руки, спрятанные за спиной, предательски дрожат. Он небрежно скидывает пиджак, и я не могу отвести взгляда от широких плеч, обтянутых белоснежной рубашкой.

В этот самый миг я с оглушительной ясностью понимаю: он — лучшее, что случалось в моей жизни.

Наши взгляды встречаются, и я тону в омуте его глаз. Губы Кирилла изгибаются в той самой дьявольской ухмылке, от которой у меня подгибаются колени. Она такая дерзкая, такая порочная, что внутри все переворачивается.

Кажется, его улыбка соткана из раскаленной лавы, прожигающей меня до самого нутра.

Кирилл медленно сканирует меня взглядом, оценивая мой наряд — его огромную футболку и крошечные кружевные трусики.

— Так вот какие у тебя планы на вечер… — низкий голос вибрирует у него в груди, и мои ноги окончательно превращаются в вату.

Пиджак летит на пол. Кирилл начинает ослаблять узел галстука, не сводя с меня глаз и двигаясь ко мне, как хищник к добыче. Закусываю губу, пытаясь сдержать рвущуюся наружу улыбку.

— Кирилл, подожди.

Он замирает на месте, чуть прищурившись и изучая мое лицо.

— Что такое?

Делаю глубокий вдох.

— Не волнуйся.

Его взгляд на мгновение скользит ниже пояса, а потом снова впивается в мои глаза.

— Я уже волнуюсь, Огонек. Очень.

Не могу сдержать смешок. Он делает еще два шага, его руки обвивают мою талию, притягивая вплотную к раскаленному телу. Губы касаются моих, дразня, обещая поцелуй. Но он отстраняется за миг до того, как я успеваю ответить.

— Что ты прячешь?

Невинно моргаю.

— Прячу?

— За спиной, Корасон.

— А, это… — снова впиваюсь зубами в нижнюю губу.

Кир вскидывает бровь.

— Да, это. Что там?

Закусываю губу, скрывая дрожь в голосе.