Чтение онлайн

— Не могу. Я слово свое мужское дал, что месяц не подойду к ней.

— Вот придурок! — присвистнул друг. — В жопу себе засунь свое мужское слово. Какой смысл в твоем сраном мужском слове, если ты не можешь перешагнуть через это ради ее улыбки и счастливых глаз?

— Ей будет урок. Все. Закончили.

Дима замолчал и включил комп.

— Давай по работе. Есть хоть какие-то следы или намеки, кто это сделал.

— Пока нет, — спокойно ответил Давид. — Я подключил всех, кого только смог. Нужно чуть-чуть времени. Все равно что-то найдем.

— Я хочу, чтобы ты послал Виталика проследить за нашим начальником вокзала. И еще, — он замолчал, потер переносицу и продолжил: — этот наш Тимон, он из Владика?

Давид сначала хотел возразить другу, что не стоит так глубоко копать, но потом задумался: у Димы была отменная интуиция, иногда он просто пугал его своими предсказаниями. И сейчас, если у него появились сомнения насчет их сотрудника Тимона, то Давид просто обязан прислушаться к другу и выполнить то, что он просит.

— Из Владивостока, да, — кивнул Давид.

— Подсунь ему жучок. Только сам сделай, не доверяй никому. Вы сегодня встречаетесь в сауне?

— Да, все по плану. Я легко это сделаю. А Виталику веришь?

Виталик был их лучшей ищейкой. Умел быть невидимкой и находил такие сведения о клиентах, какие и они сами о себе не знали.

— Да. Он не подводил.

— А ты не хочешь с нами? Попаримся, перетрем, ты посидишь, присмотришься ко всем, пустишь в ход свою интуицию, как умеешь.

— Там у вас блядей будет много. Не хочу ничего. Я выпотрошен и даже видеть этих баб не хочу. Кажется, у меня едет крыша на ней.

Давид сразу понял, что он говорит об Алене.

— Не переживай. До любви тебе еще очень далеко. Ты и близко ее не любишь.

Дима серьезно посмотрел на друга и сжал кулаки:

— Я забыл, что ты у нас эксперт и знаешь, что такое любовь.

— Знаю, — ответил друг хриплым голосом, — а ты еще нет. Но ничего. Научишься. Главное, чтобы ты ее не угробил, пока будешь учиться.

Дима молчал, он чувствовал невыносимое отчаяние и опустошенность.

— Любят без условностей. Не «Ты ведешь себя как примерная девочка, а я тебя за это люблю» Нет. Любят — это когда прощают маленькие промахи, — Давид задумался, — и большие ошибки прощают. Я бы сейчас все на свете отдал, чтобы вернуть Надю. Пусть бы она кричала на меня благим матом, я бы ей простил все на свете. А ты… — он тяжело вздохнул, посмотрел другу в глаза и махнул рукой: — Я только одного боюсь: чтобы ты ее не потерял, чтобы она вытерпела.

Он подошел к двери, уже был готов уйти, но обернулся:

— Может, это и к лучшему. Надеюсь, ты хоть сейчас, за этот месяц, поймешь, что она для тебя значит.

Давид вышел из офиса, а Дима остался стоять, словно его оглушили.

Ах, как сильно он жалел о том, что натворил.

Ночевать он пошел в свою квартиру, лег в холодную постель и метался по ней, постанывая от боли. Он опять сделал ей больно.

Он ударил по постели и вдруг вспомнил, как может себе помочь. Резко вскочил, включил свет и посмотрел на свои руки от запястья от локтя. Он уже почувствовал желаемое освобождение от душевной раны, но вспомнил, как она целовала его шрамы и просила больше никогда этого не делать. И как он обещал ей. И теперь он не мог нарушить свое обещание. Никак не мог. Это его слово. Мужское. Надежное. И теперь он будет лежать и медленно подыхать с огненным шаром внутри себя. Так ему и надо.

А она лежала в своей кровати и думала, где эта грань, за которой она начнет презирать его и сможет без него дышать? И понимала, что нет этой черты, потому что она знала, чувствовала, как он сейчас изнывает, как он бы с радостью отрезал себе руку или ногу, чтобы перенести душевную боль на физическую. Но не может, так как обещал ей не травмировать свое тело.

Она лежала и жалела не себя, а его. И мечтала только о том, чтобы ему поскорей стало лучше.

Интуитивно она понимала, что он поступил плохо и Сашка прав — так с родными нельзя, но она не понимала главного: она не любит себя и поэтому легко прощает все, что он делает с ней. Ее никто не научил любви. Любви не к ближнему, этого в ней было хоть отбавляй, хоть ведрами черпай и раздавай. Ее не научили любить себя. Только терпению, жертвенности, доброте, прощению и принятию. С этим можно жить, конечно, но сможет ли она быть счастливой, так и не научившись уважать себя?

Диме совершенно не спалось. Он умылся, оделся и пошел в офис.

Там опять вылил всю злость на боксерскую грушу и решил почитать личные дела всех клиентов, на которых его сыщики собрали информацию.

Давид пришел к девяти, нежно ущипнул секретаршу за задницу. От неожиданности Снежана вскрикнула и хихикнула:

— Ну Давид Валентинови-и-и-и-ич…

Дима кивнул другу в знак приветствия и сразу поинтересовался:

— Настроение, смотрю, хорошее у тебя, что-то нарыл?

— Угу, — он взял у Снежаны из рук чашку с кофе и подошел к столу.

Сел на дубовый темно-красный угол:

— Ты был прав насчет Тимона. Я ему жучок в ботинки подсунул, а после сауны мы с Виталькой за ним поехали. Он сделал два звонка и один из них во Владик. Разговор был короткий, но у Витальки тоже знаешь какой нюх, он уверен, что груз у него. Оказывается, у Тимона тесть на ж/д работал, еще до перестройки.

— Главное не мельтеши, кроме него могут быть и другие крысы.

— Знаю. Все по минимуму.

Вечером Дима решил поехать навестить своих на дачу. Он как раз приехал к тому времени, как Алена накрывала на стол, чтобы поужинать.

Дима пожелал всем доброго вечера, помыл руки и уселся на свое место за столом.

Сашка сидел, опустив голову, и ковырялся вилкой в котлете.

Мальчишки испуганно наблюдали.

Дима положил себе в тарелку картошку, 2 котлеты и пару ложек салата. Алена взяла пустую тарелку, подошла к плите и положила из кастрюли еще немного картошки.

Дима заметил, что она дрожит и у нее трясутся руки. Ему стало нестерпимо стыдно и жутко от того, что он сделал со своей семьей. Ему хотелось сейчас превратиться в маленького мальчика, зарыдать, подбежать к ней, уткнуться носом в ее коленки и просить прощения, и чтобы она его гладила, утешала и сказала, что все хорошо. Почему-то он не представлял себе, как можно взрослому мужчине встать и извиниться. Так не поступают настоящие мужики. Это ведь слабость – признать свое поражение. Это ведь проигрыш, очевидное принятие того, что ты больше не герой. Да, мужчины признают свою вину, они глубоко раскаиваются, сжирают себя, как ржавчина съедает железо, но делают это молча, разрушая свой разум и сердце немыслимыми переливами злости и отчаяния.

Он взглянул на Сашку. Тот сидел бледный, сквозь опущенные ресницы смотрел на мать.

Игорь уронил вилку на пол, Алена вздрогнула и закусила губу, как будто ей было невыносимо страшно.

И тогда Дима не выдержал, встал и сказал:

— Я хотел попросить у вас прощения за то, что в прошлый раз вел себя так, как не должен вести себя настоящий мужчина. Я обещаю, что больше этого не повторится.

Он сел опять за стол и ковырнул котлету.

Краем глаза Дима увидел, что Алена немного расслабилась, чуть выдохнула, стала мять картошку вилкой.

— Спасибо, Алена. Очень вкусно. Я пойду в свою комнату? — тихо спросил Сашка.

Она слегка кивнула.

— Игорь, Илюш, идемте, я почитаю вам сказку, — предложил Сашка, и мальчики, все так же испуганно оглядываясь, встали из-за стола и ушли за братом.

Дима молчал. Он не знал, что ей сказать. Он уже попросил прощения. Что еще ей надо? Чего она сидит и молчит? Хочет, чтобы он на коленях сейчас ползал? Что ей, черт побери, еще надо?

Он вскочил, схватил ключи от машины и выбежал из дома.