Чтение онлайн

– Она в кухне, - сказал он.

 Они прошли в кухню.

– Очень даже неплохо сделано, - похвалил кухню Бусыгин. Кухня была выдержана все в том же псевдоруссконародном стиле, но сделана была действительно аккуратно. – Елена Григорьевна, давайте сядем с вами вот в этом углу… А вас, Иван Николаевич, я попрошу удалиться. Поверьте, конфиденциальность в этом деле не помешает.

 Брезгунов послушно вышел из кухни и стал подниматься по лестнице наверх, а Анатолий Михайлович и супруга депутата сели на обитые кожей сиденья кухонного уголка.

 Елена Григорьевна заметно нервничала, но вовсе не от того, что она что-то скрывала, а потому что ей не нравилось зависеть от человека, одетого в рабочую одежду, не очень хорошо выбритого и при этом выставившего ее с разговора с мужем. К тому же как на него можно воздействовать и можно ли им управлять вообще, она не понимала.

 Видя ее беспокойство, Бусыгин заговорил спокойным, умиротворяющим, совсем не деловым, - как с ее мужем, - тоном.

– Елена Григорьевна, для начала я задам вам много формальных вопросов, поэтому давайте наберемся терпения…

 И хотя было видно, что терпение у Елены Григорьевны кончилось давно, он довольно быстро заполнил еще полторы страницы своей записной книжки. Там появились записи о том, что родилась она в 1965 году, закончила педагогический институт, что у нее есть сестра, которая живет во Владивостоке; далее последовали фамилии двух ее предыдущих мужей, один из которых был ошибкой молодости, а второй непозволительно долго просидел на капитанской должности в одной воинской части в Карелии. От мужа-военного у нее осталась дочь, которая не сошлась характером не только с отчимом, но и с Еленой Григорьевной, поэтому воспитывалась бабушкой – матерью отца. Все связи с ней были разорваны. Все это Елена Григорьевна сообщала с плохо скрываемой неприязнью. Про дочь она сказала «наверное, учительницей теперь работает», при этом слово «учительница» прозвучало почти как ругательство. Выслушав всю эту эскападу, Бусыгин записал только «дочь от вт. брака» и имя. Очевидно, контакт с этой ветвью был потерян довольно давно.

 Сама Елена Григорьевна работала специалистом РОНО, среди ее обязанностей большое место занимало сотрудничество с милицией, санэпидемстанцией и другими органами контроля и власти.

 Заговорив о муже, Анатолий Михайлович легко спровоцировал ее на откровенность, хотя эта откровенность принесла ему не так уж много информации.

– А что вы можете сказать о муже, Елена Григорьевна? – задал он сначала общий и почти бессмысленный вопрос.

– Что же я могу сказать… Он депутат… заместитель директора мебельной фабрики… Я не знаю, что сказать…

– Но вы довольны его положением в обществе?

– Нет, – честно ответила она. – Не довольна. Если бы не я, он бы всю жизнь работал мастером на этой задрипаной «фанерке». Ему же не надо ничего. Он вон и туалет не как люди сделал, а на улице. За что и получил.

– Но он вроде бы депутат… Член партии. Не все же становятся депутатами,- хоть и районного совета.

– Да какой он депутат! Другие вон уже на всю область делами ворочают, все имеют… А этот…Делает, что скажут, всего боится…

– Боится? Чего боится?

– А вот это не ваше дело, чего он боится!

– Как это не мое? Зачем же вы меня нанимали?

 Елена Григорьевна сложила руки на груди и посмотрела Бусыгина неожиданно умным колючим взглядом.

– Место свое потерять боится. Потому что не его это место.

– Что значит не его?

– Рылом он не вышел, чтобы его занимать.

– Что, какой-нибудь конфликт на этой почве?

– Он делает, что ему говорят, понятно? Какой у него может быть конфликт? Господи… Так и проживем всю жизнь в этой дыре… С этим грибом бесхребетным…

 «С грибом…» - повторил про себя отставной следователь. Он любил собирать грибы. На несколько секунд Иван Николаевич вызвал у него симпатию.

– Как же он депутатом-то стал, если он гриб бесхребетный?

– А вот это уж точно не ваше дело.

– Елена Григорьевна, я должен все прояснить, понимаете – все! Иначе как я могу оценить степень опасности с той или с другой стороны?

– Вы же сами сказали – это местных рук дело.

– Сказать-то сказал… А вы со мной согласны?

– Конечно.

– А почему вы тоже так думаете?

 Брезгунова посмотрела на него так, что он подумал: «Хорошо, что она в РОНО работает, а не в школе… от такого взгляда… дети, наверное, становятся идиотами».

– Да они все нам завидуют! – раскрыла она истину, недоступную для его понимания. – Вы видели, как они смотрят? У них комплекс неполноценностей!

– А-а! – сказал Бусыгин и подумал: «Она ведь не соображает, что до вчерашнего дня я тоже был «они» и у меня тоже был «комплекс неполноценностей». И продолжил. – Надо это записать…

– Запишите. Или нет, лучше не надо.

– Хорошо. А что, кто-то вел себя агрессивно по отношению к вам?

– Да все! Они все время смотрят на наш дом плохими глазами!

– Зависть… - подыграл Анатолий Михайлович.

– Конечно… - горячо поддержала его она, - они такие неудачники…

 «Ну и экземпляр попался», - подумал он.

– А вы не высказывали кому-нибудь своих претензий по этому поводу?

– Зачем? Кому? Ну вы подумайте – где мы и где они…

 Весь образ мыслей, само существо Елены Григорьевны вызывало у него некоторый ступор. Он не любил работать с такими «клиентами» еще в своей «прошлой» жизни, и тем более это занятие не нравилось ему теперь, через столько лет, - когда он уже потерял во многом некоторую профессиональную притупленность чувств.

– Ну что же, - сказал он.
– Пока, пожалуй, всё. Теперь я хотел бы поговорить с вашим сыном.

– Он здесь ни при чем.

– Я хотел бы услышать это от него.

– Зачем беспокоить мальчика? Его уже допрашивали, он нервничает. Давайте я сама все расскажу.

 Брезгунов понял, что она хочет отыграться за то, что он все время ей противоречил, настоял на том, чтобы она ушла из беседки; и вообще, если бы не сложившаяся ситуация, она никогда не стала бы иметь дело с таким человеком как он. Поэтому с ее точки зрения его хоть чуть-чуть надо было поставить на место. И он решил пока дать слабину, чтобы не разругаться вот так сразу.

– Хорошо. Рассказывайте.

– Отношения с Володей у нас сложные. Он много сидит за компьютером. Это его сильно изменило. Он не такой как мы. Он не хочет работать, учиться. Но он хороший мальчик, старается «через не хочу».

– Как на это смотрит отец?

– То, что я сказала – наша общая точка зрения. Понимаете, пока он учился в школе, я, как сотрудник РОНО, могла как-то на учителей повлиять, где-то их одернуть… Понимаете?

– Понимаю.

– В ВУЗе все сложнее. Многие вопросы решаемы, но ребенок не чувствует со стороны педагогов стимула к обучению.