Чтение онлайн

— Это какая-то ошибка… — У Куравлева задрожали губы. — Это неправда.

— Неправда, говоришь?! А это правда?! — Сыщик дернулся, бросив на стол перед Куравлевым пачку фотографий. — Смотри, смотри, сучонок…

На снимках были трупы детей Шилкина. Тут же вперемешку фотографии еще живых девочек, улыбавшихся в камеру.

— Это ты сделал! — Сыщик стукнул указательным пальцем по столу. Раздался глухой стук, словно после удара палкой.

— Нет, нет, вы ошибаетесь… — Геннадий отшатнулся назад.

— Смотри! Смотри!! — Лицо полковника милиции — начальника управления уголовного розыска — аж перекосило от злобы. — Думаешь, покрывать тебя кто-то будет? Вот сидит офицер из твоей «конторы». Спроси у него: нужны им убийцы? Ты детей убил! Будешь ваньку тут валять, а? Отвечай! Хочешь валять?! Тогда давай: валяй! Валяй дальше!

Голос полковника нарастал. Слова били, словно камни.

— Знаешь почему? Потому что тогда ты — мой! Тебя никто отсюда не отпустит. Запирайся, подонок, дальше! Я хочу этого.

Я хочу, чтобы ты не признавался. Потому что тогда тебя отдадут мне! А я брошу тебя в ИВС. И если ты проживешь эту ночь — это будет чудом…

— Признавайтесь, Куравлев, — устало вымолвил полковник ФСБ. — Хватит уже цирк устраивать… Вы и так опозорили нашу систему…

— Ты будешь сидеть в общей камере. — Полковник милиции дышал в лицо Куравлеву. — Там любят убийц детей. Любят — в прямом смысле слова. Твою задницу на японский крест порвут!

— Геннадий, вы — офицер. Здесь тоже сидят офицеры. Но бог с ними, с погонами, мы в первую очередь — мужики. А настоящий мужик и настоящий офицер не должен бояться отвечать за свои поступки. Мы даем вам шанс сохранить честь, а это очень важно для мужчины, — произнес Фиников, вновь обращаясь на «вы».

После жесткого напора, с каким говорил милицейский начальник, голос следователя прокуратуры звучал мягко, чуть ли не доброжелательно. Но и в нем чувствовалась такая непробиваемая уверенность в собственной правоте, что внутри Куравлева что-то качнулось, дрогнуло. Может, — страшно подумать — они правы?

В детстве нередко бывало, что его в чем-то обвиняли несправедливо. Он пытался отстоять свою правоту. Но если обвиняющий говорил убежденно и продолжал настаивать, то Гена начинал колебаться: вдруг он действительно виноват? Вдруг на него нашло какое-то страшное помутнение, и потому он не помнил о проступке. Но проступок — был. Гена начинал вспоминать, и порой что-то действительно припоминал. Правда, никогда не был уверен в реальности таких «воспоминаний».

— У меня же есть алиби, вы же проверяли, — робко произнес Куравлев.

— Вы забыли, что вместе с Шилкиным ехали с работы домой в одном автобусе. У вас было достаточно времени, чтобы совершить это преступление.

На него накатило чувство собственного бессилия. Он остро осознал — ему не победить их. Не переломить. Ведь это была борьба: характер на характер. Пять мужиков закрыли дверь с таким решительным видом, словно сжигали мосты. Ничьей в этом бою не будет! Кто победит, тот и повернет ключ обратно.

Здесь спор уже шел на то, чей стержень крепче. Но у них — пять стержней. И настрой такой: расшибемся, но тебя переломим. А у Куравлева — один стержень, да и тот, признаться, далеко не стальной.

У Геннадия вновь возникло чувство дежа-вю. Определенно, подобное с ним уже происходило. И даже не в какой-то мифической прошлой жизни, а в этой, самой настоящей! Когда он учился в школе, его за углом часто останавливали старшие ребята. Они выгребали из карманов всю мелочь. Иногда забирали хорошие вещи. Причем всегда почему-то останавливали именно его. Хотя этой же дорогой ходили и другие одноклассники. Порой Гена пытался дать отпор. Но было в глазах обидчиков что-то такое, что парализовало его волю.

Для повзрослевшего Геннадия такой проблемы уже не существовало. Он возмужал, послужил в армии, устроился в ФСБ. Так что уже не боялся никаких встреч за углом. Но сейчас вновь, как в те годы, оказался прижатым к стенке старшими ребятами. Только на сей раз дело было гораздо серьезней! Тут уж мелочью не отделаешься…

— Шилкин сам меня попросил, это подтверждают свидетели. — У Куравлева пересохло во рту.

Он постарался стряхнуть наваждение: надо бороться! Не с ними, а с собой! Нельзя сдаваться! Иначе страх, горечь и унижение — как в детстве — поглотят без остатка.

— Просто вам повезло. — Фиников улыбнулся. — У вас в кармане уже лежал пистолет. А тут еще и Шилкин сам предложил поехать с ним. Все шло один к одному. Мы вообще думаем, что план убийства созрел спонтанно. Но вы это сами расскажете.

— Я ничего не буду рассказывать. — Куравлев отчаянно замотал головой.

— Расскажешь, ты мне, сучонок, все расскажешь, — навис над ним полковник милиции.

— Это ошибка, это чудовищная ошибка, — слабеющим голосом произнес Куравлев.

— Ошибка — то, что ты появился на свет, — рявкнул сыщик.

Время для Куравлева продолжало ползти. Он не знал, сколько минут или часов продолжался допрос. Одно точно: все это длилось бесконечно долго.

— Мы ведь не просто так с вами разговариваем, — так же спокойно повторял раз за разом Фиников. — Это не случайность, что именно вы сидите перед нами, а не кто-то другой. Расследование длилось целый год. Доказательства собирались по крупицам. Был задействован весь аппарат ФСБ, УВД, военной прокуратуры. Вы же должны были понимать, когда шли на убийство, что все силы будут брошены, чтобы найти вас. Так оно и случилось. Теперь у нас есть неопровержимые улики против вас. И признание нужно не нам, а вам…

— Ты слышишь, что тебе говорят?! — Полковник милиции грубо потряс Куравлева за плечо. — А? Слышишь? Тебя, сучонок, от пули спасаем. Или от заточки, что в камере тебе жулики воткнут! Колись, сука!

— За преступление, которое вы совершили, предусмотрен расстрел, — сказал Фиников. — Только сотрудничество со следствием и судом может хоть как-то смягчить вам наказание.

— А надо ли этому подонку что-то смягчать? — взорвался полковник милиции. — Ты у меня парашу будешь языком вылизывать!!! Расстрел — это слишком мягко для тебя. Нет такого наказания, которого ты заслуживаешь! Наше государство слишком гуманно! Я бы глаза тебе на задницу натянул, а потом на кол посадил!

Они давили со всех сторон. В какой-то момент Куравлев понял, что долго не выдержит. Его охватила паника. Перестало хватать воздуха. Словно он тонул.

— Ты о жене, о детях своих подумал? Хочешь, чтобы они твою вину с тобой разделили? — Полковник милиции обхватил Куравлева за шею. — Мы ведь не сможем их защитить, если кто-то вдруг захочет отомстить…

Сыщик постучал по затылку Геннадия…

— Они ведь теперь — семья убийцы. Ты их сейчас подставляешь, корча идиота…

Куравлеву резко захотелось, чтобы все это прекратилось. Страх и горечь победили! Паника парализовала волю, как тогда, в детстве, когда он не мог даже бежать от мучителей… Вот и сейчас был только один путь — дать им то, что требуют. Сказать! Пусть отстанут!