Чтение онлайн

— Я скажу вам все, это я убил, — произнес он и разрыдался.

Каменные истуканы молча уставились на него.

— Кури. — Фиников бросил Куравлеву пачку сигарет.

— Пиши явку с повинной. — Полковник милиции положил на стол перед Геннадием лист бумаги. — И цени, сука, нашу доброту.

— Как писать?

— Так и пиши: явка с повинной. Выше поставь: кому.

— Кому писать?

— Прокурору области. Вот здесь ставь его должность, фамилию… Так. Теперь ниже, ну можешь здесь начать: я, Вася Пупкин…

— Я, Куравлев Геннадий Захарович, — вывел Геннадий на листе. — 30 марта 1998 года явился в прокуратуру Оренбургской области, добровольно заявляю о том, что я совершил убийство…

— Теперь рассказывай, — произнес сыщик, когда Куравлев написал явку с повинной.

— Что? — спросил Геннадий, всхлипывая.

В тот момент у Куравлева не было души. От нее осталось лишь пепелище. А сам Геннадий словно превратился в пластилин. Ему уже было наплевать, что говорить и как. Они победили. Теперь им владело только одно чувство: обреченность.

— Рассказывай, как убивал. Начинай с начала…

— Но я не знаю.

— Что-о? — угрожающе пророкотал милицейский начальник.

— Не помню, — поспешно поправился Геннадий. — Год прошел.

— Я помогу. Ты завидовал Шилкину. Он своей машиной все уши тебе прожужжал. Так?

— Да.

— Хрен на. Продолжай.

— Я завидовал Шилкину. Я хотел его убить.

— Зачем?

— Как — зачем? — Геннадий посмотрел на сышика.

— Ты дурку не корчи! — воскликнул полковник милиции. — Ты ограбить его хотел. Забрать деньги. Поэтому, когда ты увидел пистолет, брошенный дежурным, у тебя в башке что-то переклинило. Что молчишь?

— Да. Так все и было.

— Я ли это должен все рассказывать, а?

— Нет.

— А кто?

— Я.

— Правильно. Говори. Или клещами из тебя тянуть? Я там не был. А вот ты был. Рассказывай.

— Мы вышли вместе с Шилкиным. Встретились в парке с сослуживцами. Поговорили. Потом сели в автобус…

Куравлев говорил и мысленно переносился в тот день. Он снова ехал в переполненном транспорте вместе с Сережей. Между ними вклинилось несколько человек. Геннадий изредка посматривал на товарища и чувствовал… Нет, не может быть! Неужели действительно чувствовал, как карман оттягивает пистолет.

— Он вышел на своей остановке.

— А ты?

— И я вышел.

— Так вы вместе, что ли, вышли?

— Да.

— И вместе в квартиру зашли. — Голос сыщика звучал недовольно. — А потом он сразу разделся, и тут ты его — бах — убил? Что ты лапшу тут вешаешь?! Правду говори!

— Я… я плохо помню…

— Что ты плохо помнишь, что вышел на следующей остановке? Как она называется?

— «Улица Новая».

— Дальше. Ну, говори дальше. Бегом или быстрым шагом дошел до дома Шилкина. Поднялся наверх. Позвонил в дверь.

— Поднялся. Позвонил, — на автомате повторил Куравлев.

— Кто открыл, сам Шилкин?

— Да.

— Что было дальше? Он сразу тебя пропустил или спросил что?

— Спросил: «Тебе чего?» — Геннадий вспомнил фразу из сна. Теперь он уже и сам почти поверил, что то был не сон. — Удивился.

— Ты сразу начал стрелять?

— Да, сразу.

— Потом?

— Потом я зашел в квартиру. — Курилов стал рассказывать свой сон. Зачем его скрывать, когда они и так его знают. — Мне навстречу выбежали девочки. Я стал стрелять в них. Там все плыло перед глазами. Я плохо помню, что дальше было.

— Расскажи, кто где лежал?

— Шилкин в коридоре. Жена на кухне.

— Что ты еще запомнил? Может быть, в глаза что-то бросилось?

— Потом говорили, что рыба в мойке размораживалась…

— Кто говорил?

— Не помню. Кто-то в конторе нашей…

— Это тебе кто-то сказал или ты сам видел?

Геннадий представил залитую кровью кухню Шилкиных. Мысленно перевел взгляд на стол, где лежали разделочные доски. Ножи воткнуты в подставку. А в раковине белая спинка минтая с кусочками льда.

Это было настолько реальным, что Геннадий выдохнул:

— Сам. Наверное, сам.

После этих слов полковник милиции весь обмяк и расслабился. Он достал сигарету из пачки, предложенной Куравлеву, и закурил.

— Вот видишь, не так трудно говорить правду, — сказал сыщик мирным тоном. — Сейчас ты все это, без подсказки, расскажешь под протокол следователю Финикову. Ты помнишь, где кто лежал в квартире?

— Смутно.

— Запоминай. — Сыщик пересказал в подробностях, как лежали тела. — Не перепутай ничего. Ну, пока.

В кабинете остались только Фиников и майор из военной прокуратуры. Остальные вышли. Зато к следователям присоединился капитан милиции с видеокамерой.

— Ну, поехали, — сказал Фиников и стал записывать.

Андрей Ветров хотел поговорить подольше. Он не спросил и половины того, что желал узнать. Но Трегубец вдруг начал суетиться и посматривать на часы.

— Время: нам пора, — несколько раз говорил он журналисту.

— Сейчас-сейчас. Еще только один вопрос, — отвечал Андрей и продолжал беседу.

Временами Трегубец и сам подключался к разговору.

— Если не ты, почему же признался? — сердито спрашивал он.

— Испугался. Не за себя — за жизнь жены и детей. Мне же угрожали. — В голосе осужденного не было ни тени эмоций («Ни кровинки», — как отметил про себя Ветров).

— А сейчас почему не боишься? Нелогично как-то получается… — скептически бросил офицер.

«Что ты лезешь в наш разговор, мужик? — мысленно обругал подполковника Ветров. — Ты с ним в любой момент можешь поговорить. Не мешай работать!» Но вслух препираться не стал.

— Вы часто стреляли на службе? — поинтересовался Андрей, игнорируя красноречивые жесты подполковника, что, мол, пора закругляться.

— Нет, вообще не приходилось. Мы же только наблюдали за объектом, ничего больше…

— Я имел в виду учебные стрельбы. Они были у вас?

— Пару раз в год выезжали за город. Ведь служебным стрельбищем мы не имели права пользоваться: были негласным составом. Так… находили укромное местечко и палили по консервным банкам.

— Табельное оружие было у каждого?