Чтение онлайн

"Страх, порожденный соперничеством с такой страной, как СССР, которая возвела контроль над всеми аспектами жизни общества в ранг науки, способствовал формированию в США убежденности в том, что им крайне необходимы военная мощь и контрразведка со стороны ведомств, способных превзойти советских шпионов", - писал историк Роберт Даллек. Дин Ачесон [сменивший Маршалла на посту государственного секретаря] имел "самые серьезные предчувствия" в отношении ЦРУ и "предупредил президента, что ни он, ни Совет национальной безопасности, ни кто-либо другой не сможет знать, что оно делает, или контролировать его". Но противиться созданию агентства казалось близким к измене".

Донован, обладавший всем необходимым опытом для руководства новым ЦРУ, не мог претендовать на эту должность из-за плохих отношений с Трумэном; он был архетипом ловкого юриста с Уолл-стрит, которого Трумэн не любил, а также олицетворял веру в секретность и тайные действия, которую Трумэн не разделял. Аллен, который также мог быть кандидатом, был отвергнут как республиканец, связанный с партийностью своего брата, хотя Трумэн и предложил ему стать послом во Франции, от чего тот отказался отчасти потому, что Фостер опасался, что работа брата на президента-демократа ослабит его республиканские полномочия. Вместо этого Трумэн выбрал на пост первого директора ЦРУ адмирала Роско Хилленкоттера, спокойного, уравновешенного офицера, работавшего военно-морским атташе в Москве.

Хотя ветеранам ОСС и не удалось поставить одного из своих сотрудников во главе ЦРУ, они добились почти всего, чего хотели. Разведывательная служба, которую они считали важнейшей для безопасности своей страны и для своей личной самореализации, была создана. Она была наделена большими полномочиями, чем любая из ее аналогов в западном мире. Единственным препятствием оставался президент Трумэн, который не проявлял склонности использовать ЦРУ так, как этого хотели Аллен и его друзья.

"Это не должно было быть "плащом и кинжалом"!" писал Трумэн в разочаровании много лет спустя. "Он был задуман просто как центр информирования президента о том, что происходит в мире".

Если это и было видение Трумэна, то оно почти сразу же померкло. Всего через полгода после создания ЦРУ оно испытало грубое потрясение, когда коммунисты в Чехословакии совершили "конституционный переворот", приведший их к власти. Это событие привлекло внимание к предстоящим выборам в Италии, где коммунистическая партия набирала силу. ЦРУ направило своих людей в бой, потратив 10 млн. долл. на операции, включавшие поддержку проамериканских партий, таких как христианские демократы, вербовку католических священников и епископов для разоблачения коммунистической угрозы, а также наводнение Италии письмами, брошюрами и книгами, предупреждающими об опасности коммунизма. Аллен взял тихий отпуск в Sullivan & Cromwell, чтобы помочь руководить этой кампанией. Возможно, это было недостаточно тихо, поскольку за десять дней до выборов в Италии в газете Boston Globe появилась статья о его участии под заголовком "Dulles Masterminds New 'Cold War' Plan Under Secret Agents". Однако результат оказался грандиозным: христианские демократы одержали оглушительную победу на избирательных участках.

Первые тайные операции ЦРУ проводились в Европе, где, как считалось, диверсионная угроза была наиболее актуальной. Первые две крупные операции - вмешательство в выборы 1948 г. в Италии и наем корсиканских гангстеров для подавления забастовки докеров под руководством коммунистов во французском порту Марселя - увенчались успехом. Однако примерно в это же время взрыв насилия, произошедший ближе к дому, поколебал предположения о том, что Европа станет главным полем битвы в разворачивающейся тайной войне.

9 апреля 1948 г. во время участия государственного секретаря Маршалла в работе девятой Межамериканской конференции в Боготе (Колумбия) было совершено убийство одного из самых популярных политиков Колумбии, вызвавшее массовые беспорядки, в которых погибли тысячи людей. Историки единодушно считают этот эпизод, известный как "Боготазо", частью обострения гражданской войны, которая сотрясала Колумбию на протяжении десятилетий. В Вашингтоне же его расценили как инспирированную Москвой попытку бросить вызов США, дестабилизировав ситуацию в Латинской Америке. Возмущенные политики и редакционные статьи требовали объяснить, почему не было сделано никакого предупреждения. В атмосфере страха той эпохи мало кто в Вашингтоне мог предположить, что "Боготазо" было вызвано исключительно конфликтами внутри Колумбии. Они полагали, что это часть заговора, затеянного в Кремле.

Вскоре после этих первых стычек "холодной войны" командующий союзными войсками в Европе генерал Люциус Клей направил в Вашингтон леденящее душу предупреждение о том, что советское нападение может произойти "с драматической внезапностью". Это повергло американских лидеров в состояние, которое впоследствии в сенатском докладе было названо "почти истерией". В ответ на это Совет национальной безопасности, просуществовавший год, издал секретную директиву NSC 10/2, одобренную президентом Трумэном, которая давала ЦРУ более широкие полномочия, чем когда-либо. Она была датирована 18 июня 1948 г.
– через четыре месяца после прихода коммунистов к власти в Чехословакии и через два месяца после выборов в Италии и "Боготазо". Эти события, говорилось в документе, свидетельствуют о том, что Советский Союз начал "злобную" кампанию против США. В ответ на это СНБ уполномочил ЦРУ вести "пропаганду, экономическую войну, превентивные прямые действия, включая саботаж, антисаботаж, разрушение и эвакуацию, [и] подрывную деятельность против враждебных государств, включая помощь подпольным движениям сопротивления, партизанам и группам освобождения беженцев". Эти операции должны были быть "спланированы и проведены таким образом, чтобы ответственность правительства США за них не была очевидной для посторонних лиц, и чтобы в случае разоблачения правительство США могло убедительно снять с себя всякую ответственность за них".

По мере того как ЦРУ развивалось в соответствии с желаниями Аллена, Фостер также начал ощущать, что события развиваются в его направлении. Он считал, что может руководить американской дипломатией лучше, чем госсекретарь Маршалл или кто-либо другой, работающий на "этого продавца рубашек из Канзас-Сити", как он называл Трумэна. В 1948 году ему представился шанс доказать это. Единственный политик, с которым он был по-настоящему близок, - губернатор Нью-Йорка Томас Дьюи, проигравший в 1940 году республиканскую президентскую номинацию и выигравший ее в 1944 году, но проигравший выборы Рузвельту, - предпринимал третью попытку, которая казалась ему успешной. Предполагалось, что после победы он назначит Фостера государственным секретарем.

За три года, прошедшие после окончания войны, Фостер входил в состав американских делегаций на полудюжине международных конференций. Благодаря материалам прессы Люса и других журналистов, которых он выращивал, таких как его однокурсник по Принстону Артур Крок из New York Times и синдицированный обозреватель Роско Драммонд, у него сложился образ принципиального сторонника жесткой линии, который заставил слабовольную администрацию Трумэна проявить твердость и противостоять советским требованиям. У себя дома он нашел противников не только среди демократов, но и в группе республиканцев, которые хотели, чтобы Соединенные Штаты играли менее навязчивую роль в мире. Их лидер, сенатор Роберт Тафт из Огайо, который в 1948 г. боролся с Дьюи за выдвижение в президенты от республиканцев, отвергал идею о том, что судьба призывает американцев к освоению всего земного шара.

"Она основана на теории, что мы знаем больше о том, что хорошо для мира, чем сам мир", - сказал Тафт в одной из речей. "Она предполагает, что мы всегда правы и что любой, кто с нами не согласен, ошибается.... Другим людям просто не нравится, когда над ними властвуют, и мы оказались бы в том же положении подавления восстаний силой, в котором оказались британцы в XIX веке".

Борьба за президентскую номинацию республиканцев в 1948 г. велась не только между Дьюи и Тафтом, но и между "интернационалистским" и "изоляционистским" крыльями партии. Фостер был советником Дьюи по внешней политике во время предвыборной кампании и через Дьюи отстаивал свои интернационалистские взгляды. В серии записок для кандидата он утверждал, что Соединенные Штаты сталкиваются с непосредственной угрозой и призваны к передовой обороне по всему миру. "Враги человеческой свободы постоянно присутствуют и постоянно ищут, казалось бы, слабые места", - писал он. Он также опубликовал в журнале Life статью, в которой обещал, что республиканцы переведут Соединенные Штаты "от чисто оборонительной политики к психологическому наступлению, освободительной политике, которая попытается вселить надежду и вызвать настроение сопротивления в советской империи".

По мере приближения выборов Фостер начал разрабатывать планы на период после победы. В одной из служебных записок он набросал идеи переходного периода, в том числе предложил "избранному президенту" совершить быструю поездку в Европу, чтобы укрепить там союзнические отношения. Пресса относилась к нему с благоговением. "У него есть чувство истории, и он хорошо владеет исчезающим искусством простой речи и определения", - писал о Фостере Джеймс Рестон в очерке, опубликованном в газете Saturday Evening Post. Единственное опасение Рестона заключалось в том, что Фостер "может поддаться искушению использовать служебные полномочия для начала своего крестового похода".