Чтение онлайн

В середине 1952 г. никарагуанский диктатор Анастасио Сомоса посетил Вашингтон и заявил своим хозяевам, что если они дадут ему оружие, то он "в мгновение ока очистит для вас Гватемалу". Аллену эта идея понравилась. С одобрения генерала Смита и, по некоторым данным, при косвенной поддержке Белого дома он собрал небольшую группу оперативников ЦРУ, которая разработала план, направленный на организацию переворота в Гватемале.

Днем 8 октября сотрудники ЦРУ представили этот план, получивший название "Операция "Фортуна", своим коллегам в Госдепартаменте. Фрэнк Виснер заявил, что ЦРУ просит разрешения "предоставить определенное оборудование группе, планирующей насилие против определенного правительства". Другой сотрудник утверждал, что операция необходима, поскольку "крупная американская компания должна быть защищена". Присутствовавшие на встрече сотрудники Госдепартамента, согласно одному из рассказов, "ударили в потолок". Один из них, Дэвид Брюс, старый товарищ Аллена по OSS, сказал ему, что Госдепартамент "не одобряет всю сделку".

На следующее утро Смит сообщил своим подчиненным плохие новости. Дж. К. Кинг, начальник отдела Западного полушария, записал встречу в меморандуме.

Директор объяснил [инициалы не рассекречены], что все планы по проведению операции отменены. Затем [инициалы не рассекречены] указал на ответственность, которую мы несем перед людьми, уже находящимися на местах и взявшими на себя обязательства, и на опасность для всего Карибского бассейна принятого вчера решения. Директор ответил, что он полностью осознает опасности, связанные с таким решением, но что данное Агентство является лишь исполнительным органом, проводящим политику Государственного департамента и Министерства обороны, и если они прикажут нам не участвовать в той или иной операции, мы не будем участвовать в этой операции. Затем [инициалы не рассекречены] заметил, что Государственный департамент вполне может изменить свою позицию в ближайшем будущем..... С этим директор согласился.

В то время как Аллен безуспешно пытался подтолкнуть США к действиям в Гватемале, он продвигал другую интервенцию на другом конце света. Его второй целью стал Иран, где, как и в Гватемале, было создано националистическое правительство, которое он считал недружественным по отношению к западным властям. Уинстон Черчилль был возмущен национализацией Ираном своей нефтяной промышленности, в которой долгое время доминировала Великобритания, и хотел способствовать перевороту, но не мог сделать этого без американской помощи. К заговору хотели присоединиться высокопоставленные сотрудники ЦРУ. Однако для этого требовалось разрешение госсекретаря Ачесона, а они знали, что он его не даст.

"Мне не хотелось поднимать с ним этот вопрос", - писал позднее Кермит Рузвельт. "Мы не видели смысла вовлекать уходящую администрацию в то, что, по нашему мнению, может вызвать у нее меньше энтузиазма, чем у республиканцев".

Попытки Аллена направить ЦРУ на действия против правительств Ирана и Гватемалы были прерваны, но он их не забыл. Два семени остались прорастать.

К концу срока правления Гарри Трумэна ЦРУ утвердилось в роли не только собирателя разведданных, но и проводника тайных операций. Оно продемонстрировало готовность выйти за рамки того, что делало раньше, вплоть до свержения правительств. Аллен и его друзья не могли осуществить все, что хотели, поскольку Трумэн не позволил бы им этого, но они были готовы. Им не хватало только друга в Овальном кабинете.

* * *

Аллен и Фостер с разной степенью интереса ожидали выборов 1952 года. "Жук" Смит дал понять, что покинет ЦРУ, как только к власти придет новый президент, а Аллен, будучи человеком номер два в агентстве, мог стать директором независимо от того, кто победит. Фостер, однако, был убежденным республиканцем. Его мечта могла осуществиться только в случае победы республиканца на президентском посту.

Вероятный кандидат, генерал Дуайт Эйзенхауэр, был кадровым военным, который редко вступал в контакт с нью-йоркской элитой или миром глобальных финансов, в котором Фостер провел свою жизнь. Фостер стремился установить личные связи. Он договорился о том, что его пригласят выступить с речью в Париже, где Эйзенхауэр занимал пост верховного главнокомандующего союзными войсками. Они провели две долгие беседы, и Фостер оставил генералу рукопись статьи под названием "Смелая политика", которую он только что написал для журнала Life. В ней демократы обвинялись в трусливой политике, направленной лишь на "сдерживание" коммунизма. Республиканцы, пообещал Фостер, перейдут в наступление. Они добьются "освобождения" "пленных народов" и раздавят коммунистических "истуканов" по всему миру.

"Существует моральный или естественный закон, созданный не человеком, который... попирается советскими правителями", - писал он. "За это нарушение они могут и должны поплатиться".

Учитывая возраст Эйзенхауэра и обширность его международного опыта, Фостер не мог надеяться на установление тех отношений между отцом и сыном, которые были у него с Дьюи. Тем не менее, он написал несколько предвыборных речей Эйзенхауэра и был главной силой в разработке внешнеполитической платформы Республиканской партии, которая осуждала политику "сдерживания" как "негативную, бесполезную и аморальную", поскольку она обрекала "бесчисленное множество людей на деспотизм и безбожный терроризм".

"Мы обвиняем руководителей действующей администрации в том, что они потеряли мир, столь дорого доставшийся им в результате Второй мировой войны", - утверждалось в платформе. "Коммунистическая Россия [имеет] военную и пропагандистскую инициативу, которая, если ее не остановить, уничтожит нас".

Подобные фразы Эйзенхауэр рассыпал в своих предвыборных речах, хотя, в отличие от Фостера, часто добавлял, что хотел бы достичь своих целей мирным путем. Он пообещал, что "освобождение народов, находящихся в плену", станет одной из его приоритетных задач на посту президента, и поклялся не успокаиваться, "пока порабощенные народы мира не получат в полноте свободы право выбирать свой собственный путь". Его кандидат в президенты, сенатор Ричард Никсон из Калифорнии, презирал демократов за то, что они относятся к противостоянию с коммунизмом как к "милой и приятной дуэли на пороховой подушке". В своих собственных выступлениях и статьях Фостер повторял ту же тему: демократы оставили "наследие умиротворения" и проводили политику, "которая в лучшем случае может держать нас на одном месте, пока мы не выдохнемся". Когда один из телеинтервьюеров спросил его, стали ли Соединенные Штаты сильнее "в отношении России" по сравнению с тем, что было годом ранее, его ответ был мрачным.

"Скорее всего, нет", - ответил он. "Прилив по-прежнему идет против нас. Куда бы я ни посмотрел, везде вопрос о том, что мы можем потерять в следующий раз, и мы, похоже, обороняемся, а они - наступают. Вы можете окинуть взглядом весь мир и найти одно место за другим, одно за другим, где возникает вопрос: "Неужели мы потеряем этот кусочек свободного мира?".

В ретроспективе это кажется преувеличением. Как пишет историк Стивен Амброуз, во время пребывания Трумэна у власти Соединенные Штаты "вытеснили русских из Ирана в 1946 г., пришли на помощь греческому правительству в 1947 г., ответили на вызов Красной Армии в Берлине и начали реализацию плана Маршалла в 1948 г., вступили в Организацию Североатлантического договора в 1949 г. и отбросили коммунистических захватчиков Южной Кореи в 1950 г., и все это под прикрытием доктрины Трумэна, которая провозглашала сопротивление Америки любому продвижению коммунизма в любом месте". Тем не менее, сумбурный поток мировых событий вызывал эмоции, которые приводили многих американцев на грань паники. "В то время мы все были в истерике, - писал спустя десятилетия Гарри Розицке.

Даже сейчас, когда об эмоциях того времени можно вспоминать относительно спокойно, трудно определить точное качество общественного настроения, в котором мы начинали свою работу. На ум приходят такие слова, как истерия и паранойя, и если в первом случае основным элементом является "эмоциональная возбудимость", а во втором - "систематизированный бред преследования", то оба они актуальны.... Призма холодной войны видела главную угрозу для Америки в кремлевских залах. Главным богом был Сталин, деспот и дьявол, коварный заговорщик с планом мирового господства.... Мир был разделен на две части: "коммунистическую" и "свободную". Все страны были либо хорошими, либо плохими. Те, кто не принимал чью-либо сторону, были плохими.... Холодная война стала священной войной против неверных, защитой свободных богобоязненных людей от атеистической коммунистической системы.

В течение десятилетия не было серьезных разногласий с этой точкой зрения. Белый дом, государственные секретари, обе партии в Конгрессе, пресса и читающая публика - все рассматривали коммунистическую угрозу через одну и ту же призму. Это был последний великий консенсус в Америке относительно наших внешних целей.

Как оказалось, этот образ был иллюзией. Призрак могущественной России был далек от реальности ослабленной войной страны с разрушенной экономикой, перегруженной гражданской и военной бюрократией и обширными территориями, охваченными гражданскими беспорядками. Иллюзорный образ был, по крайней мере, частично обусловлен провалом разведки.... Если бы в Советском Союзе во время войны были хотя бы зачатки американской разведки, или если бы мы сосредоточились на разведывательных операциях против России и Восточной Европы в период послевоенного затишья, ход холодной войны мог бы быть иным. Именно наше почти полное незнание того, что происходило в "запретной зоне" за "железным занавесом", помогло создать ложный образ сверхмощного Советского Союза.

На выборах 4 ноября 1952 г. Эйзенхауэр одержал убедительную победу над губернатором Иллинойса Адлаем Стивенсоном. Фостер был вероятным госсекретарем, но не бесспорным. Его отрывистые, ханжеские манеры раздражали многих в Вашингтоне. Другие возражали против его манихейского мировоззрения. Некоторые европейские государственные деятели считали, что ему не хватает изящества, тонкости и мудрости. Министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден дошел до того, что написал Эйзенхауэру письмо с просьбой выбрать кого-нибудь другого. Некоторое время Эйзенхауэр, казалось, склонялся к Джону Дж. Макклою, который руководил Всемирным банком, а затем стал верховным комиссаром по делам Германии. Он также рассматривал кандидатуру Пола Хоффмана, администратора плана Маршалла, который тайно направлял 5% своего бюджета в ЦРУ, и Уолтера Джадда, воинственно антикоммунистического конгрессмена из Миннесоты. Джадд отклонил предложение и рекомендовал кандидатуру Фостера.