Бремя власти I
Шрифт:
Она сделала еще два медленных, властных шага в сторону Верейского. Весь зал замер, затаив дыхание. Она остановилась. Повернулась к Олегу Александровичу… спиной. То был жест глубочайшего презрения. Потом медленно обвела взглядом зал, встречаясь глазами с ошеломленными гостями. Когда она заговорила, ее голос, усиленный магией, звучал холодно и неумолимо:
— Князь Верейский поднимает вопрос чести. Чести его дочери. И чести самого Императора. Игнорировать подобное заявление на глазах у всего света — немыслимо! — Она сделала паузу, давая словам впитаться в уши дворян. — Поэтому… мы разрешим этот спор здесь и сейчас. Магически. Беспристрастно. — Ее взгляд упал на московского князя. В нем вспыхнула ледяная самоуверенная усмешка. — Мы проведем диагностику невинности вашей дочери, князь. Прямо сейчас. Дабы развеять все сомнения раз и навсегда.
Она снова повернулась к залу, ее голос громыхнул:
— Дайте лишь подготовить помещение! Созвать свидетелей! Независимых экспертов-магов! — Ее ухмылка стала шире, почти — оскалом хищницы. — Все желающие удостовериться в справедливости данной процедуры, милости просим присоединиться!
В зале взорвался гул. Ажиотаж, перешептывания, возгласы… Одни звучали в ужасе, другие в предвкушении скандала века. Я не сомневался, что Меньшикова все это предугадала, и теперь ее игра переходила на новый, смертельно опасный уровень. Союзники превращались во врагов. А этот бал становился самым настоящим полем битвы. За короля, которого все считают пешкой.
Юрий Викторович Рябоволов стоял в тени колонны, сливаясь с позолотой и бархатом, как тень, забытая светом. Его безупречный темно-серый костюм не привлекал внимания, а лицо, холодное и непроницаемое, словно было вылеплено из гипса. Он держал в руке бокал с вином, но не пил… Лишь слегка вращал его, наблюдая, как рубиновые блики играют на хрустале.
Его глаза, острые и безжалостные, как хирургический скальпель, были прикованы к императору.
«Интересно…» — мысль скользнула в его голове тихо, словно нож между ребер.
Николай Соболев, вернее, тот, кто им притворялся, только что разыграл идеальную сцену: заикание, растерянность, виноватый взгляд. Но Рябоволов видел то, что другие пропустили. Мгновение. Всего лишь мгновение, когда перед жалким оправданием взгляд государя на долю секунды стал слишком спокойным. Не растерянным. Не испуганным. Расчетливым, как у игрока в шахматы.
«Вот тут ты и споткнулся, самозванец, — Рябоволов медленно поднес бокал к губам, но не сделал ни глотка. Его пальцы сжали хрусталь чуть сильнее, чем нужно. — ты играешь в дурачка, но я знаю, как выглядит настоящий страх. Настоящая растерянность. Ты не Николай. Во всяком случае не тот, что прежде!»
Глава Тайного Отдела наблюдал, как Меньшикова объявляет о магической проверке невинности Софии. Как Верейский бледнеет, но держится. Как Анна едва сдерживает улыбку. Как двор лихорадочно перешептывается.
Но его внимание было только на одном человеке.
«Кто ты? Неужели отец так хорошо натаскал тебя перед смертью? — продолжал размышлять Юрий Викторович. — Хотя нет… Исключено… Твой папаша не был силен в политике и дворцовых интригах… Разве что мать…»
Император сидел за столом, сжимая в руках брошюру с речами, цепляясь за нее, будто за спасательный круг. Но его пальцы не дрожали. Его дыхание было ровным.
«Ты не нервничаешь. Ты просто ждешь предсказуемого исхода, — Рябоволов отставил бокал на поднос проходящего слуги. Его губы чуть дрогнули в подобии улыбки. — И я тоже!»
Мужчина сделал шаг назад, растворяясь в толпе, словно призрак.
Глава 20
«Враги — это те, кто помогает нам понять, кто мы есть.»
Фридрих Ницше
Полчаса. Ровно столько мы с Анной сидели на этих позолоченных стульях под прицелом сотен глаз, пока в зале царила нервная, шипящая тишина, прерываемая лишь шелестом шелков и звяканьем бокалов.
Анна сидела рядом, прямая, как штык, в своем мерцающем голубом небесном наряде. Ее рука, холодная и неживая, лежала на моем рукаве. От нее веяло ледяным ветром ненависти, замаскированным под светскую любезность. Я ловил краем глаза едва заметную дрожь в уголках ее губ. То был не страх, нет. Это было предвкушение. Она ждала моего падения с таким же наслаждением, с каким кошка следит за мышью в мышеловке.
Что до меня, то я был предельно спокоен, хотя и старался изображать нервозность, теребя в руках солидную брошюру. Мне было без разницы, кто будет моим противником. Верейские, Меньшиковы, Юсуповы, Долгорукие… Кандидатов на этот пост хватало. Только вот от перестановки слагаемых сумма не менялась.
Так бы и продолжалось наше неловкое молчание, пока слуги не внесли в зал несколько огромных, плотных ширм из темного дерева и дорогой ткани. Их установили на небольшом возвышении в самом центре паркета, отгородив крошечное пространство. Туда же проследовали трое мужчин в строгих черных сюртуках. Они держали дорогие саквояжи. Лекари. Я мгновенно просканировал их, но не обнаружил никакого намека на Эфир или магический резонанс. Это были обычные смертные. Гинекологи от бога, судя по их самоуверенным физиономиям.
Меньшикова, все это время стоявшая у подножия как памятник Мести, снова обратилась к залу. Ее голос, усиленный магией, был гладким, как лезвие только что выкованного кинжала:
— Дорогие гости! К нашему глубочайшему сожалению, — тут она сделала паузу, полную фальшивого сочувствия. — в столице сегодня проходит чрезвычайно важный научный симпозиум по вопросам лечения женских недугов. Санкт-Петербургский государственный университет магии забрал всех сносных целителей. Все светила магической медицины, все эксперты высочайшего уровня… находятся там. Здесь же, увы, — она широким жестом указала на троицу лекарей, — лишь скромные, но опытные представители традиционной, медицины. Надежные мужи науки!
Я чуть не фыркнул. Да, я как раз мельком читал в утренней газете о том самом симпозиуме. Как же «удачно» он совпал с торжеством во дворце! А Ольга Павловна тем временем продолжала, наращивая градус цинизма:
— Ввиду экстренности ситуации и во избежание затягивания столь щекотливого вопроса, осмотр пройдет по старинке. Как это принято у простых женщин, лишенных дара. Не через магический анализ, а через… физический контакт. Для точности диагноза.
Верейский вспыхнул, как факел. Он рванулся вперед, лицо его побагровело.
— Это немыслимо! — заорал он, теряя остатки аристократизма. — По закону! По вековым устоям! Дворянку, тем более княжну, осматривают ТОЛЬКО маги-лекари! Это гуманно! Деликатно! Вы хотите опозорить мою дочь на глазах у всего Петербурга?!
София стояла рядом, бледная, с расширенными от непонимания глазами. Она, выросшая в тепличных условиях магической медицины, явно не представляла, что такое «физический контакт» в исполнении бородатых мужиков с холодными руками.
Меньшикова ухмыльнулась. Откровенно. Злорадно. На глазах у всего замершего зала. Она достала из складок платья лист гербовой бумаги с массивной печатью.