Чтение онлайн

— Закон, князь, — она протянула слово, наслаждаясь моментом, — изменился. Буквально сегодня. Отныне, в экстренных случаях, требующих немедленного разрешения, женский осмотр для представительниц любого сословия, включая высшее, может проходить относительно публично и с применением методов… физического контакта. Вот документ! — Она высоко подняла бумагу над головой, давая всем рассмотреть печать, а потом, не спеша, направилась к нашему столу.

Ее каблуки отстукивали дробь по паркету, как барабанная дробь перед казнью. Она остановилась передо мной, протягивая бумагу и перьевую ручку с золотым пером.

— Ваше Величество. Подпишите, будьте добры. Указ вступает в силу после вашего высочайшего одобрения.

Я изобразил растерянного щенка, неуверенно взял ручку, сделал вид, что с трудом разбираю казенные закорючки, и с важным видом вывел на бумаге крупную, неуклюжую подпись: «Соболев Н. Ю.».

Как только чернила чуть подсохли, Меньшикова выхватила бумагу и повернулась к Верейским с ядовитым торжеством в глазах:

— Документ подписан Его Императорским Величеством! И вступает в силу немедленно! Князь Верейский, княжна София… Время доказать вашу правоту или признать клевету. Прошу!

По залу пронесся гул, как на базаре. Шепотки слились в возмущенное жужжание. Кто-то ахал, кто-то хихикал, кто-то прятал лицо за веером.

— Боже, Соломон! — завопил Николай в моей голове. — Она же гениальная стерва! Относительно публично?! Физический контакт?! Да они сейчас Софию опозорят перед всем светом! А ты, болван, подмахнул! Я бы никогда…

— Заткнись, Ник, — мысленно усмехнулся я. — Это шедевр политической подлости. Я почти восхищен.

Я перевел взгляд на клеветников. Верейский стоял, как приговоренный. Он посмотрел на дочь. Девушка была белее мрамора, но в ее глазах горел тупой, животный страх, смешанный с непониманием. Она кивнула отцу, дрожащими губами прошептав что-то вроде: «Нужно… нужно идти до конца…». Она все еще не понимала, в какую пропасть ее толкают. Верейский, похожий на человека, идущего на эшафот, взял дочь под руку и повел к ширме. Его взгляд, брошенный в сторону Меньшиковой, мог бы испепелить воду во всех океанах. Он буквально втолкнул Софию за ширму и отошел в сторону, уткнувшись взглядом в пол, плечи его сгорбились под тяжестью немыслимого позора.

Тишина натянулась, как струна. Все замерли, прислушиваясь. И вот… раздался первый возмущенный визг Софии. Громкий, пронзительный.

— Ай! Не смейте! Руки прочь! Как вы смеете?! Уберите эти… эти штуки! Фу! Это мерзко! Отец!!! ОТЕЦ!!!

Потом послышалась возня, шлепок, чье-то мужское ворчание, и… БАМ! Один из лекарей, пожилой мужчина с окладистой бородой, вылетел из-за ширмы, потирая щеку, на которой краснел четкий отпечаток дамской туфельки. По залу прокатилась волна сдержанного, но дружного смеха. Даже самые чопорные дамы не смогли удержаться от улыбки.

Меньшикова стояла, как истукан, но уголки ее губ подрагивали от едва сдерживаемого торжества.

Прошло еще пять минут, и ширму раздвинули. София вышла. Она была неузнаваема. Волосы растрепаны, шляпка съехала набок, платье помято. Ее глаза, огромные и пустые, блуждали по залу, пока не нашли отца. В них был немой, животный укор: «За что?!»

Интриганка дрожала. Лекари вышли следом, вытирая пот со лбов. Главный из них, тот самый, что получил туфлей по лицу, выступил вперед, поправил очки и громко, на всю тишину зала, объявил:

— Осмотр завершен! На основании проведенных процедур… констатирую: Девушка полностью невинна! Признаков дефлорации не обнаружено!

Гул одобрения, смешанного с разочарованием, прошел по залу. Меньшикова сделала шаг вперед, ее лицо сияло холодной победой.

— Что ж, князь Верейский! Ваша дочь чиста, и мы рады за нее! — голос ее звенел сталью. — Однако! Ваша гнусная клевета на Его Императорское Величество и на мою дочь, будущую императрицу, доказана и очевидна! Обвинения были публичны, оскорбительны и…

— Матушка!

Голос Анны прозвучал неожиданно громко и четко. Она встала, ее голубое платье замерцало в свете люстр. Все взгляды устремились на нее. Регентша даже слегка опешила.

— Матушка, прошу вас! — Анна говорила с подчеркнутой почтительностью, но в ее глазах горел странный огонь. — Сегодня день великой радости для Империи, для нашей семьи. Не омрачайте его суровым наказанием, пусть даже и заслуженным. Пусть князь и княжна Верейские… просто покинут наш дом. Сейчас. Без лишнего шума. Навсегда! Пусть этот инцидент останется для них уроком.

Меньшикова сжала губы. В ее глазах мелькнуло раздражение — дочь переигрывала ее, крадя момент триумфа и демонстрируя милосердие. Но публично перечить будущей императрице она не могла. Она резко кивнула.

— По просьбе моей дочери… Извольте, князь. Убирайтесь. Немедленно. И да… не показывайтесь нам на глаза до особого распоряжения!

Верейский не сказал ни слова. Он лишь бросил на Меньшикову и Анну взгляд, полный такой немой, кипящей ненависти, что по спине пробежали мурашки даже у меня. Он схватил дочь, которая смотрела на него теперь с немым ужасом, как на предателя, и почти силком потащил ее к выходу. Толпа расступилась перед ними, как перед прокаженными. За ними шлейфом потянулись их немногочисленные сторонники. Позор был тотальным.

Меньшикова выпрямилась, смахнув невидимую пылинку с платья.

— Ну что ж, дорогие гости! Темные тучи развеяны! Позор изгнан! Пришло время настоящего праздника! — она хлопнула в ладоши. — Оркестр! Музыку! Да здравствует помолвка!

Зал взорвался аплодисментами.

Были ли они искренними? Пожалуй, что нет. Таилось ли за ними облегчение? Думаю, да. Они были радостными от того, что им не довелось стать непосредственными участниками этого спектакля. Теперь можно было, наконец, пить и веселиться… Хлеба и зрелищ… Хлеба и зрелищ… Вечное топливо для толпы.

Меньшикова подошла к нам. Ее пальцы быстро и незаметно всунули мне в руку маленькую бархатную коробочку. Анне она передала другую, побольше. Программа бала, та самая брошюра, которую дал мне Рыльский, предписывала мне зачитать нудную, заранее заготовленную речь о долге, династии и милости Божьей.

Но я решил послать всё к черту.

Ольга Павловна жестом попросила тишины. Оркестр смолк. Все взгляды снова устремились на нас. Я почувствовал, как Анна напряглась рядом, ожидая фальшивых, казенных слов. Я встал, выпрямился. Не как марионетка, а как… ну, как человек, решивший сыграть свою роль чуть иначе.

— Анна Александровна, — мой голос прозвучал без дурацкой дрожи, с искренним, на вид, теплом. Я взял ее холодную руку в свою. Она попыталась едва заметно дернуть, но я сжал сильнее. — Сегодня, перед лицом всей Империи, я хочу спросить не как император у подданной. А как мужчина… у женщины, чей образ с первого взгляда запал мне в самое сердце. Запал, как искра в сухую траву, и разгорелся в неугасимое пламя.

Я видел, как дрогнули ее ресницы. Удивление? Злость? В зале послышался восторженный вздох какой-то сентиментальной дамы.