Бремя власти: Перекрестки истории
Шрифт:
Борис был справедлив и добродетелен – устроитель земли русской, защитник слабых, он даже пытался побороть два отечественных порока: взяточничество и «чрезмерное богомерзкое винопитие». Даже те, кто был настроен в целом отрицательно к Борису, не могли не признать, что Годунов – «усердный ревнитель о всяком благочестии», «прилежный охранитель старинных церковных порядков» и всякого зла «властный и неумолимый искоренитель, а другим за добро искренний воздаятель» [48;230–231].
Читая все эти слова, трудно поверить, чтобы такой человек мог оказаться злодеем, палачом и страшным грешником, навлекшим на Русь гнев Божий.
Хотя… Вот свидетельство Дж. Горсея, «пригретого» Борисом и в целом ему симпатизировавшего: «Он. приветлив, склонен и доступен для советов, но опасен для тех, кто их дает, наделен большими способностями». В то же время он «склонен к черной магии, необразован, но умом быстр, обладает красноречием от природы и хорошо владеет своим голосом, лукав, очень вспыльчив, мстителен, не слишком склонен к роскоши, умерен в пище, но искушен в церемониях…» [14;133].
Опасен для советчиков.
Неумолим в искоренении зла.
Лукав, вспыльчив и мстителен.
Все отмечают «дней Годуновых прекрасное начало»: «В начале своей жизни он во всем был добродетелен, – не может не признать даже Иван Тимофеев. – Во-первых, он делал добрые дела прежде всего для Бога, а не для людей» [48;230–231].
Что же изменилось?
Властолюбие победило добродетель?
Какие бы честолюбивые планы Годунов ни строил, он не мог не сознавать, что вряд ли станет официальнымнаследником престола. Шуйские были гораздо родовитее Годуновых, и даже среди собственных родственников Борис отнюдь не был первым по придворной иерархии и стоял, например, ниже своего дяди Дмитрия Ивановича. К тому же Борис старше Федора на пять лет, и у него самого нет наследников мужского пола (сын родился лишь в 1589 году).
Столь желанное Годуновым возвышение произошло только во второй половине 1591 года, после смерти царевича Дмитрия. Это трагическое событие было впоследствии использовано различными придворными группировками, боровшимися за власть, в их интересах. И хотя специальная комиссия, расследовавшая дело, пришла к выводу о нечаянном самоубийстве мальчика, слухи о причастности Годунова к кровавому убиению невинного младенца росли и укреплялись во мнении народном.
Те, кто признавал вину Годунова, пытались объяснить себе его четырнадцатилетнее разумное и благотворительное правление при царе Федоре притворством: «Откуда в нем существовали эти добрые качества – от природы ли, или от доброй воли, или из-за <стремления> к мирской славе? – пишет дьяк Иван Тимофеев. – Явно, что <причина лежала> в открытом притворстве, которое тайно скрывалось в глубине его сердца, и в долголетнем злоумышлении его – <достигнуть> самой высоты <царской власти>. Думаю еще, что немалой причиной было и то, что он научился многому хорошему от истинно самодержавного Федора, ибо с малых лет часто находился при нем » [87] [48;231] («истинносамодержавного» – запомним на будущее это определение).
87
Некоторые иностранные наблюдатели приписывали супруге Годунова самые честолюбивые намерения и считали, что она является как бы его злым гением, толкая на крайние меры. Достаточно было знать, что Мария – дочь знаменитого своими кровавыми делами Малюты Скуратова, «гнуснейшего из палачей Иоанновых»; чтобы поверить подобным измышлениям: «…она была более жестока, чем он; я полагаю, он не поступал бы с такой жестокостью и не действовал бы втайне, когда бы не имел такой честолюбивой жены, которая. обладала сердцем Семирамиды», – так пишет Исаак Масса [44; 108]. Но эти слова Массы не находят подтверждения в других свидетельствах современников, и Карамзин в «Истории государства Российского» пишет о Марии Годуновой как о женщине, «давно известной благочестием и добродетелью искреннею» [27; 10], полагая, что Мария «жила единственно благодеяниями» и Годунов «не смел никогда открывать своих злых намерений» [27; 119].
Так задним числом набрасывалась зловещая тень на все деяния Годунова. Нам сейчас трудно, пожалуй, оценить всю тонкость этой градации добродетели: «первого сорта» – добро ради самого добра, а добро, совершаемое ради достижения некоей желанной цели, – как бы и не совсем добро. Тем более что у нас перед глазами многочисленные примеры того, сколько зламожет принести человек, рвущийся к власти!
По мнению современников, Борис искажал смысл истинно христианской добродетели – либо сознательно, либо неосознанно, поскольку и сам не понимал разницы, не усвоив как следует божественные истины: «Но аще и разумен бысть Борис в царских правлениях, но Писаниа Божественного не навык и того ради в братолюбии блазнен бываше», – пишет Авраамий Палицын [39;101]. Ему вторит Иван Тимофеев: «Он же презре словес силу глаголемых Богом, ли не разуме, бо бе сим не искусен сы, от рождения бо до конца буквенных стезь ученьми не стрывая. И чюдо, яко первый такой царь не книгочей нам бысть» [88] [48;56].
88
Именно в этом и состояла пресловутая «неграмотность» Бориса, понятие, в которое иностранцами и соотечественниками вкладывался разный смысл. Иностранцы полагали, что Борис неграмотен вообще – т. е. не умеет ни читать, ни писать, забывая (или не зная), что царю не подобало самому читать и составлять документы, к которым он только «руку прикладывал» в виде подписи. Русские же упрекали Бориса в том, что он Писания Божественного не знает, потому как «не книгочей бысть».
Трудно представить и столь долгое притворство: многолетнее упражнение в делании добра должно бы, кажется, преобразить душу человека и отвратить его от всякого зла.
«А был ли мальчик?»
Мальчик, конечно же, был.
Дмитрий родился в последнем браке Ивана Грозного – в браке, который не считался каноническим и был очень скоротечным: свадьба Ивана с Марией Нагой состоялась летом 1580 года, а уже весной 1582 Иван задумался о новой женитьбе и начал вести переговоры с английской королевой, сватаясь к ее родственнице.
19 октября 1582 года родился Дмитрий, что не остановило брачных планов Грозного и не упрочило положение царицы Марии. Согласно завещанию Ивана, Дмитрию полагался удел в Угличе (с уездом), туда он и был выслан вместе с матерью и с многочисленными родственниками из рода Нагих под присмотр дьяка Михаила Битяговского [89] и мамки Василисы Волоховой. Знаменательно, что польский дипломат Лев Сапега, бывший в то время в Москве и внимательно следивший за всеми событиями, совершенно не упоминает в своих письмах о Дмитрии, удаление которого прошло незаметно для москвичей.
89
Битяговский Михаил – выходец из дворянского рода, дьяк. Участник Нарвского похода. В 1590 году отправлен в Углич для присмотра за Нагими и сбора налогов. Убит во время угличского восстания.
Судя по всему, современниками он и не воспринимался в качестве «наследника-царевича», о чем свидетельствует, например, история с измененным титулом Дмитрия в записях «келарского обиходника» Кириллова монастыря – вплоть до канонизации 15 мая 1606 года он именовался просто «князем»: «по князе(выделено нами. – Е. П.)Димитрии Ивановиче по Углицком последнем корм с поставца»; после канонизации эту запись заклеили «бумажкой» и поверх написали: «на память благоверного царевича(выделено нами. – Е. П.)князя Димитрия Углецкого, Московского и всея Руси чудотворца праздничный корм [90] с поставца» [41;185].
90
«Келарский обиходник» перечислял «кормы», ставящиеся монастырской братии в память и поминовение различных событий и лиц.
Царь Федор относился к брату по-доброму, слал ему в Углич подарки, но возвращать в Москву не собирался. Власти поддерживали в обществе мысль, что Дмитрий – незаконный и никаких прав на престол не имеет, запрещая якобы даже поминать имя его во время церковной службы. Нагие, естественно, не пылали любовью к новому царю и его окружению, лишившему их прежнего положения и материальных благ. Еще при жизни Ивана Грозного отец Марии, Федор Федорович, пытался как-то оклеветать Бориса Годунова, но был наказан за «оболгание». Теперь же недовольные, озлобленные, недалекие и несдержанные Нагие заливают горе вином и тешат свое тщеславие слухами и сплетнями, порочащими их главного врага – Бориса, становящегося все более и более значительным лицом в государстве.
«Младший брат царя, дитя лет шести или семи… содержится в отдаленном месте от Москвы, под надзором матери и родственников из дома Нагих, но (как слышно) жизнь его находится в опасности от покушений тех, которые простирают свои виды на обладание престолом в случае бездетной смерти царя», – пишет в своих записках Флетчер [52;34–35].
В атмосфере ненависти к царю Федору и Годунову рос и воспитывался болезненный мальчик, унаследовавший отцовскую неуравновешенность и жестокость: «Сему же царевичу Димитрию естеством возрастающу и братнее царство и величество слышащу и от ближних си смущаему и зане же не вкупе пребывания с братом о сем печалуяся и часто в детьских глумлениих глаголет и действует нелепаа о ближнейших брата си, паче же о сем Борисе» [39;101–102].
Современники записывают многочисленные истории, подтверждающие, что он «точно сын Ивана Грозного»: «Он (говорят) находит удовольствие в том, чтобы смотреть, как убивают овец и вообще домашний скот, видеть перерезанное горло, когда течет из него кровь (тогда как дети обыкновенно боятся этого), и бить палкой гусей и кур до тех пор, пока они не издохнут» [52;34–35].
Н. М. Карамзин приводит другую, как он считает, «выдумку» годуновских сторонников: «Царевич, играя однажды на льду с другими детьми, велел сделать из снегу двадцать человеческих изображений, назвал оныя именами первых мужей государственных, поставил рядом и начал рубить саблею: изображению Бориса Годунова отсек голову, иным – руки и ноги, приговаривая «так вам будет в мое царствование»» [27;75–76].