Чтение онлайн

– Что же ты сделаешь с риксдалерами?

– Отцу отдам. Если они ему нужны... и если я ему нужен. У меня заячья лапа в правом башмаке, да он, верно, забыл. А придется рассказать... Кто его знает, может, он тоже плюнет и закричит: "Хромой Заяц", как в деревне кричат.

Гость закурил новую сигару, и дым попал ему в глаза.

– А я на его месте остался бы, - неуверенно произнес он.
– Десять риксдалеров - не так уж худо! Да к тому же ведь ты говорил, что Петтер Миккельсон тоже не с пустыми руками домой направлялся. Правда, что у него было, попало в карман Симона Тукинга. Может, и Симон, вроде тебя, в дупло спрятал.

Незнакомец стоял, опираясь рукой о печку; дым все сильнее ел ему глаза.

– Вот так-то, - сказал он и вытер лицо рукавом.

Комок паутины на левой щеке отлепился и упал на пол.

Миккель сидел, зажав ладони между коленями, и молча глядел на незнакомца.

– А впрочем, что сказал бы Петрус Юханнес Миккельсон, об этом только он один знает...
– заключил гость. Внезапно он громко скомандовал: - А ну, ставь кофе, Миккель Миккельсон! Не реви, как баба!.. Еда тоже есть - вот она, в сумке!..

Миккель только моргнул в ответ. Впервые в жизни он видел, чтобы взрослый мужчина плакал.

Погода в тот день выдалась какая-то нескладная. Тучи то находили, то исчезали опять. Солнце то выглядывало, то снова пряталось. Как раз в этот миг яркий луч упал из окна прямо на фотографию отца на стене. За грязью и следами от мух показалось широкое бритое лицо с плутоватыми глазами. Хоть и старая была фотография, но на левой щеке Петруса Юханнеса Миккельсона отчетливо виднелась бородавка.

Такая точно, как у человека, который стоял возле печки.

– Вы вернулись домой навсегда, отец?!
– прошептал Миккель.

– Навсегда, сынок, - ответил человек у печки.

Глава двадцать вторая

КТО ТАКОЙ ЮАКИМ?

Что скажет бабушка Тювесон?

Ведь она ничего не знает: ни что Бранте Клев раскололся, ни что вернулся Петрус Миккельсон.

Бабушка с самого утра стояла в овчарне у богатея Синтора и стригла овец. Овцы жалобно блеяли. Кому приятно остаться без шерсти в такую холодную весну? Бабушка стригла, присыпала царапины золой и принималась за следующую овцу.

В обед она зашла на кухню богатея Синтора и получила одну сельдь и одну картошину. Бедняки в ту пору ели не густо. А пить хочется - вон она, вода, в ведре.

Уже вечерело, когда бабушка показалась на Бранте Клеве - сгорбленная, усталая. Боббе не выскочил ей навстречу, как обычно. "Должно, у печки лежит, - подумала она, - блох гоняет".

Из трубы поднимался дым. "Ага, - сказала себе бабушка, - Миккель поставил картошку. Это хорошо. У меня в кладовке лежит кусочек солонины, вот и устроим пир".

Если бы не беда с жильем, то живи да радуйся... Но ведь через два дня придут сносить. И плачь не плачь - легче не будет.

Скрипнула дверная ручка. Скоро ее не будет - и самой двери тоже...

Бабушка вошла на кухню и... остолбенела.

Стол был накрыт: зельц, колбаса, сыр, свежий хлеб, блестящий кусок солонины на бумаге... чего-чего только нет! Даже масло! А дух какой! Кофе - настоящий, не бедняцкий, не из жареного зерна.

"Так, понятно: я умерла, - решила бабушка.
– И в рай попала, слава богу. Но кто без меня за мальчонкой присмотрит?" Вдруг она увидела Миккеля. Он сидел перед ней цел-целехонек и уписывал солонину. "Так, значит, и он помер, бедняжечка, и тоже в рай попал. Или я жива? Так как же?.."

У бабушки подкосились ноги, она села.

Кто-то вовремя подставил ей стул. Тот же "кто-то" сказал:

– Вам, мама, небось сахарку побольше положить, как бывало?

Бабушка подумала: "Это голос моего сына, покойного Петруса Юханнеса, который потонул у Дарнерарта. Значит, мы все померли. А кофеек-то в раю настоящий, по запаху слышно!"

Но вот туман перед глазами рассеялся, все стало на место, только в голове что-то жужжало. Бабушка сидела за столом и пила кофе с блюдечка.

Верить своим глазам или нет? Бабушка Тювесон верила. Прямо напротив нее сидел с сигарой во рту Петрус Юханнес Миккельсон. Восемь лет пропадал, шутка ли! Бабушка всплакнула, кофе остыл.

– Подумать только, вернулся отец твой, Миккель!
– сказала она.

Миккель сидел возле печки. Он был рад без памяти и все-таки не совсем рад.

– Ты не видел, как он на две сажени за камнем нырял, говорил он отцу.
– Другой такой собаки на всем свете не было. Знаешь, что Мандюс Утот потом рассказывал?

Нет, отец не знал.

– Мол, когда порох взорвался, Боббе улетел верхом на камне. Летит, правит хвостом и кричит: "С дороги! Беззубая шавка в Испанию едет!" Ну почему все взрослые так врут?

– Все?
– Отец посмотрел в потолок.

– И ты, - сказал Миккель.

– Чего уж...
– Миккельсон-старший прокашлялся.
– Иной раз приходится ради доброго дела.

– Когда про негра рассказывал?
– спросил Миккель.

– Хотя бы, - ответил отец.

– Или когда сочинил про говорящую зовутку?
– продолжал Миккель.

– И тогда тоже. Зато про судовой журнал чистую правду сказал, каждое слово истина. Не будь его, не выплыл бы я к Дарнерарту и не сидел бы здесь. Я, как выкарабкался на берег, сразу подумал: эта книга счастье приносит, Петрус Миккельсон. С того дня не расставался с ней. И в Клондайке, на приисках. Мечтал вернуться домой барином, а не оборванцем.

– Да, кстати, - сказала бабушка, - что за штуку прятал ты в корках?

– А разве я не рассказал?
– удивился Миккельсон-старший.

– Золотой самородок?
– спросил Миккель.

– Самородок не самородок, а точнее - ларчик из красного стекла, - ответил отец.

– Стеклянный ларчик?
– сказала бабушка.

– С завинчивающейся крышкой, в Чикаго куплен. Чай, сами понимаете: самородки на деревьях не растут, хоть бы и в Клондайке. Три недели бьешься, как каторжный, а золота добудешь - только ноготь на левом мизинце прикрыть.

Хорошо, если за семь лет намоешь столько, что есть с чем зайти в банк и обменять на бумажки. Бумажки, на которые можно построить дом на Бранте Клеве. Так что я их берег, уж так берег!.. В Америке воров да жуликов много, а в старом судовом журнале кто искать станет. Вот я и спрятал там красный ларчик с деньгами. И отправился на родину.