Чтение онлайн

Когда раздался пронзительный крик «Скалы! Скалы!», Хелмегерд уже поднимался на квартердек. Свирепые клыки торчали здесь из-под водной толщи, скалясь на хрупкое деревянное днище корабля, подстерегая беспечную добычу. Как в услышанной в детстве сказке, подумалось вдруг, — надо призвать на помощь все свои силы и с честью выдержать опасные испытания, чтобы добраться до заветного места. На этом пути он не доверил бы штурвал никому. Даже Зюйду, превосходному рулевому, благодаря которому «Мария» вышла победительницей из многих сражений, лавируя так, чтобы ловчее нанести пушечный удар и успеть уклониться от встречного.

По команде Хелмегерда трое матросов живо брали рифы на бизани[1], накрепко завязывая штерты[2] под гиком. Десяток других, взобравшись по вантам, убирали паруса на фок-мачте. Эта работа, как и всякая, требующая предельных усилий сразу многих членов команды, немыслима была без шэнти, этой вечной помощницы моряка. Стоящий внизу Пит зычно запевал:

Глядь вперёд, глядь назад,

Глядь, чтоб ветер не утих!

Ему откликался с мачты дружный хор. Моряки упирались ногами в перты[3] и слаженно тянули гитовы и гордени, навалившись грудью на рей и горланя:

Норд-ост! Зюйд-вест! Так шли по морю мы!

Вместе с дыханием кончалось и усилие, команда расслабляла готовые, кажется, вот-вот лопнуть мышцы и переводила дух, пока старпом пел, а скорее, орал снизу:

Вижу вдруг — корабль тонет,

А другой себе идёт!

Затем наставало время нового рывка, и пираты, подчиняясь заданному ритму, тащили тяжёлые отсыревшие тросы вместе с толстыми складками паруса и надрывали горло, перекрикивая ветер:

Так плыли мы, спеша,

К панамским берегам!

В этой шэнти, давным-давно пришедшей на Карибы от английских моряков, изначально говорилось о каких-то других побережьях, да и речь в ней когда-то велась от лица торговцев, но пираты быстро переиначили её на правильный лад[4].

С убранными парусами «Мария» замедлила ход и теперь подкрадывалась к полосе скал, как кошка в амбаре. Спустившиеся с мачты матросы заняли свои места на шкотах, готовые травить или выбирать[5], а остальные собрались на носу и бортах — им предстояло стать глазами Хелмегерда. Вот теперь он с грустью вспомнил Кота, почти столь же остроглазого, сколь и Синчи.

— Четвертьрумба справа в одном чейне[6]! — закричали с бака, и Хелмегерд тут же откликнулся:

— Привестись влево на четвертьрумба!

— Привестись! — эхом отозвались вахтенные, мощным рывком выбирая тросы, и одновременно с ними Хелмегерд повёл штурвалом.

— Прямо по курсу в полутора чейнах!

— А дальше справа гряда, влево давай!

— Слева в полукабельтове торчит, как хер у морского дьявола! — предупредил с марса Синчи.

Хелмегерд правил, лавируя, то уваливаясь, то приводясь к ветру[7], косые паруса двигались согласно усилиям матросов, то надуваясь с резким хлопком, то опадая, подвижный рангоут скрипел и вздыхал в такт вою надвигающейся бури. Сквозь напряжённое сосредоточение тела и ума он отметил краем сознания, что предчувствует, о чём крикнут вперёдсмотрящие через миг, но была ли это подспудная память или голос многолетнего опыта — не знал. Как заходил сюда в последний раз, он не помнил.

— Собачья Челюсть! Впереди Собачья Челюсть! — донёсся с марса ликующий голос, и тень улыбки тронула губы Хелмегерда. Подводная цепь острых скал, расположенных полукругом, была последним препятствием на пути — для того, кто знал, в каком месте старая собака потеряла зуб. Большой фрегат в эту дыру не протиснулся бы, даже если б каким-то чудом преодолел все предыдущие барьеры. А вот прыткая бригантина под твёрдой рукой — могла.

Торжествующий рёв матросов заглушил и неистовый плеск волн о воздымающиеся верхушки скал, и гул всё крепнущего ветра, когда сквозь узкий просвет «Мария» преодолела Челюсть. Впереди сквозь сгустившиеся над самым морем тучи в величественном окаймлении гор проступал Остров — их спасение и пристанище на время шторма.

Ярчайший всполох пропорол чёрные небеса, как толстую парусину, и тут же, не успели глаза привыкнуть к опустившемуся мраку, страшный раскат грома сотряс мир, прошил с головы до ног, выбил воздух из груди, оглушил. Хелмегерд закричал, чтоб поднимали парус, но не услышал себя, и на помощь пришёл Пит, жестами растолковавший приказ матросам. Молнии били одна за другой, море за кормой превратилось в бушующее белое месиво, парусина трещала от натуги, и над всем этим, не переставая, грохотал гром, словно злой исполин швырял на мир людей гигантские камни, а бригантина летела по верхушкам волн к берегу.

Когда «Мария» юркнула под защиту гор, она сама, казалось, вздохнула спокойно вместе с экипажем. До мелкой полукруглой бухты волнение почти не доходило, ветру не под силу было преодолеть каменную преграду, и даже громовые раскаты словно стали здесь тише. Шторм ещё только распевался, шутя пробовал свои силы; основной удар ждал впереди. Бригантина легко отделалась — переломилась фор-бом-брам-стеньга, повисла вместе с трюм-стеньгой[8] и парусами на тросах, да лопнули летучий кливер, фор-брамсель и крюйс-стень-стаксель. Дня три работы, и всё будет в порядке.

Наконец загремела в клюзе якорная цепь, и Хелмегерд, потянувшись за трубкой, с удивлением обнаружил, что у него дрожат руки. Был соблазн списать это на танцы вокруг подводных скал и последующую гонку наперегонки с бурей, но он презрительно скривил губы. Не дело на пороге шестого десятка самому себе лгать. Трубка вернулась в карман. Он закурит после, когда ступит на этот берег.

Помимо станового якоря, с кормы отдали стоп-анкер, с бортов — верпы, спустили на воду шлюпки. Хелмегерд первым скользнул по канату в одну из них, вслед за ним посыпались матросы, чьей задачей было разбивать лагерь на берегу, пока другие перевозят с судна необходимые вещи. Они знай себе хохотали, налегая на вёсла, подначивали друг друга, мол, сейчас придётся портки в ручье стирать, провоняли корабль-то, пока от белых быков[9] улепётывали… Хелмегерд сидел на носу молча, не отрывая взгляда от широкого песчаного полумесяца, приближавшегося с каждым гребком.

Едва шлюпка чиркнула днищем по песку, он спрыгнул в воду, не заботясь о промокшей уже во время шторма одежде, и быстро пошёл вперёд, и волны то накрывали его по пояс, толкая в спину вихрями брызг, то утягивали обратно в море, но он шагал, удерживая равновесие, цепляясь за дно пальцами ног.

Наконец он ступил на сухой песок, и земля сразу будто качнулась. Далеко за спиной ревел океан, упустивший жертву, гром сотрясал окрестные горы, где-то над бухтой тоскливо кричала одинокая чайка, а связующие с Островом нити натянулись до предела — лопнут вот-вот, и упадёт он здесь замертво, и шагнёт отсюда за небесную черту…

Хелмегерд вынул трубку, крепко набил табаком вперемешку с коноплёй из просмолённого кисета, разжёг, обжигая пальцы, оберегая маленький огонёк, затянулся, раз, другой. Кругом садились и ложились на песок матросы, потягиваясь, разминая мышцы, пересмеиваясь. Тьма сгущалась, накрывала Остров чёрным парусом, и не верилось, что сейчас утро. Ветер гнул верхушки пальм, гулял по густому лесу, и деревья стонали, клонясь до самой земли. Ветер швырял пригоршни колючего песка на голые ноги и руки, выжимал слёзы из глаз, сушил губы, холодил тело, облепленное мокрой одеждой, и страшный запах гари слышался ему в этом ветре, горчил на языке.