Чтение онлайн

Мария лежала на койке, там, где он оставил её. В тусклом грязно-рыжем свете фонаря длинные изломанные тени бороздили её лицо, шевелились при каждом движении Хелмегерда, как птицы на гнездовье, путались в волосах. Повесив фонарь на стену, он открыл рундук, поискал на ощупь и вынул собственную белую рубашку тончайшего шёлка, гладкую, жемчужиной переливающуюся в руках, встряхнул, оглядел. Он надел её лишь дважды, в Порт-Ройале и на Гренаде, впервые ступая на землю с корабельной палубы. Он уже готов был свернуть её аккуратным комком, но сомнения поколебали его разум: зачем Марии его рубашка? Нужно нарядить её в платье, одно из тех, что она так тщательно выбирала в лавках портовых городов: бледно-жёлтое муслиновое в пышных оборках юбок, или розовато-бежевое из тафты, отделанное облаками кружев…

Руки продолжали рыться в рундуке, пока мысли неслись вдаль среди лент, воланов и рюш, и вот на самом дне наткнулись на какую-то вещь, мягкую, тонкую. Он вытащил находку, вгляделся в скупом неровном свете фонаря, и будто удавка сомкнулась на шее, в ушах засвистело, захохотало, малиновые пятна вспыхнули в глазах, и он опёрся рукой о стену, силясь удержаться в сознании. Пальцы сжимали голубое хлопковое платье, то самое, в котором он увидел её в первый раз. В нём она пришла к нему, в нём и уйдёт, нет резона беречь крошки величайшего дара, когда его вырвали из рук и растоптали, швырнув оземь.

Хелмегерд вытащил платье на палубу, бережно сложил у фальшборта с той стороны, где остановилась шлюпка, и вернулся вниз, туда, где лежало во мраке мёртвое тело Марии, пытаясь проглотить острый комок в горле, но тот лишь злее впивался иглами в плоть. Ласково, осторожно поднял он её на руки, и холода она была, тяжела и тверда, как камень, и голова её никак не ложилась ему на плечо, а всё падала и падала. Он вынес её из тёмного душного гроба, бывшего им когда-то супружеской спальней, и Пит, сложивший в шлюпку всё необходимое, помог ему спустить её. Они уместили Марию на лавке, и Хелмегерд сел рядом, и помощник молча налёг на вёсла, забирая на юг, туда, где бурлил, вливаясь в море, широкий резвый ручей.

Неслись со всех сторон во мгле, перекрывая грохот волн об отвесные скалистые стены, исполненные безмерного ужаса вопли, и ледяной издевательский смех, и заунывный, тоскливый вой, и звенящие кровожадностью боевые кличи, и разудалые хмельные выкрики. Тысячи чаек гнездились здесь, и ни на миг не замолкало их племя на обрывистых уступах, проводя дни и ночи в охоте, соперничестве и пестовании птенцов. Хелмегерд слушал их, прикрыв воспалённые глаза, положив подбородок на кулак. Такой оркестр провожал Марию в последний путь, такие плакальщики горевали по ней, такие монахи замаливали её грехи, такие звонили колокола.

Шлюпка ткнулась в песок, и он спрыгнул в воду, и разложил кусок парусины на тёплом мелком песке у ручья, и снова поднял Марию, и понёс её к журчащему потоку, словно заснувшего в пылу игры ребёнка, и слышал за спиной, как Пит швартует лодку и уходит, вздыхая, на восток, к неразожжённому костру. Дальнейшие приготовления он должен был сделать один.

Пел свою звонкую торопливую песню ручей, и волны с шумом и плеском разбивались об усеявшие мелководье исполинские камни, заглушая гомон чаек на скалах, и доносился из густых зарослей монотонный стрёкот цикад. Под эту нестройную колыбельную он уложил Марию на белое широкое полотно, бережно стянул с неё смертную рубашку, опустил в ручей захваченный с «Акулы» кувшин. Побежали по загорелой коже тонкие, сверкающие в свете луны струйки ледяной воды, смывая пот и скверну. В последний раз он проводил пальцами по её телу, и не кипела в нём страсть, как прежде, не будила сладостных мечтаний.

Душистым мылом вымыл он ей волосы, вытер чистым куском парусины, расчесал, и тугие локоны рассыпались по скудному ложу. Рука было потянулась отрезать прядку, но замерла, вернулась. Крошки отнятого дара. Высушив тело, обрядил он её в платье, зашнуровал корсаж, расправил пышные складки, окинул взглядом — и оглох от стука собственного сердца в ушах, и невыносимый, мучительный, смертоносный газ словно разодрал лёгкие, и, не в силах совладать с приливом нестерпимого горя, он поник головой на её грудь, не видя, не слыша, не дыша.

Едва ослабела рвущая душу боль, он поднялся, скрежеща зубами, принудил себя сделать вдох сквозь распирающий горло колючий ком, затем ещё, ещё, и рассеялась пелена перед глазами, и вернулось бурление ручья, и пение цикад, и грохот волн. Он зажёг фонарь, и принёс сухой парусины, и переложил на неё Марию, и завернул её в белое полотно, навсегда скрывая с глаз, и зашил крупными неровными стежками. Когда всё было готово, он перенёс её в шлюпку, и собрал оставшиеся на песке вещи, и развязал штык[10], затянутый Питом на остром камне, и толкнул лодку в море, и вскочил в неё привычным движением, и взялся за вёсла.

Затихли разговоры матросов, когда шлюпка причалила к восточному берегу, и Хелмегерд в последний раз поднял Марию на руки, и пошёл, медленно, шатко, к большому дровяному сооружению, и возложил её наверх, на площадку из подогнанных друг к другу тоненьких стволов, и шагнул назад. Настало время прочесть молитву, которую он знал наизусть — Боже, у Которого вечное милосердие и прощение, смиренно молим Тебя о душе рабы Твоей Марии, которую ныне призвал Ты от мира сего, — но слова не шли у него из горла, дыхание сбивалось, в груди будто перекатывались острые камни, а матросы ждали, собравшись вокруг, он спиной чувствовал их взгляды.

— Боже, — едва слышно выдавил он наконец… И тут тёмная, слепая волна ярости поднялась из глубин его существа, облекая смыслом бездумно заученные слова. Милосердие? Прощение? Смиренно молим?.. Тяжёлый, хмельной гнев захлестнул его, кровь бросилась в голову, лютым жаром охватило сердце.

— Боже! — выкрикнул он в высокое чёрное небо, и голос его разнёсся над островом, отразился от скал, от деревьев, заглушил шум прибоя. — Не велик ты и не всемогущ, если позволил этому случиться, а если ты сам сотворил это, имя тебе — жалкий червь! Ты убийца, подлый и трусливый! Ты не вышел на честный бой, как подобает мужчине, ты убил исподтишка, со спины! Я не стану молиться тебе и ползать на коленях, выпрашивая милостей, и она не достанется тебе! Ни в раю, ни в аду ей вовек не бывать, она останется здесь, на этом острове, на земле! Да будь ты проклят во веки веков, жалкий, ничтожный бог!

Он задохнулся и схватился рукой за толстое бревно, чтобы не упасть, и эхо повторило его проклятие, и прокричало со всех сторон: бог! — и настала тишина. Мерно ударялись волны о берег, шумел на ветру лес, далеко на западе галдели чайки, нёсся из кустов треск цикад. Не грянул гром, не вспыхнула молния, не разверзлась земля, не расступилось море. Хелмегерд, измученный, опустошённый, вытащил нож и кремень, потянулся за трутом, и вдруг, повинуясь мимолётной мысли, собрал рукой на затылке свои длинные спутанные волосы, хватил лезвием — и стало легко и холодно шее. В молчании он утвердил на белом коконе чёрную копну, ударил кремнем по клинку, уронил на расплетённый конец троса янтарную искру, опустился на колени, вложил горящий трут между сложенных стволов, и полыхнул, затрещал жаркий огонь, лизнул, опаляя, лицо, и горький дым въелся в глаза. Дрожа, поднялся он на ноги, шагнул назад, не отрывая взгляда от пляшущих языков разгорающегося пламени. Минута — и столб серо-оранжевого дыма поднялся над костром, скрывая от глаз белый свёрток на верхушке, и загудел, заревел голодный огонь, кинулся на Хелмегерда с разверстой пастью, и он отступил к морю.

Обернувшись, он будто споткнулся. Пираты стояли полукругом, неотрывно глядя на него, и страхом и осуждением были расцвечены их суровые лица. Он выпрямился, стараясь унять дрожь в ногах и успокоить бившееся раненой птицей дыхание в груди, расправил плечи, поднял голову, оглядывая их свысока. Судорожные вздохи рвались из горла, и он оскалился, открывая воздуху дорогу меж зубов, и рука сама легла на рукоять ножа, стиснула, прогоняя дрожь. Он выхватывал из мрака лица, морщинистые, бородатые, скуластые, загорелые, и они опускали глаза, хмурились, исчезали в тени. Что-то громко лопнуло и упало за ним, в спину пыхнуло жаром, но он не обернулся, не вздрогнул, продолжая медленно обводить взглядом команду.