Чтение онлайн

Как воин, король Вильгельм Рыжий мало уступал отцу. Нормандия была заложена ему его братом Робертом за сумму, давшую возможность герцогу отправиться в крестовый поход для освобождения Святой земли, а бунт в Лемансе был усмирен. Получив известие о нем, Вильгельм бросился в первую попавшуюся лодку и переплыл канал в бурную погоду. «Короли никогда не тонут», презрительно ответил он на предостережения своих спутников. Поход к Форту принудил Малкольма к покорности, а последовавшая вслед за тем его смерть повергла Шотландию в анархию, позволившую английской армии посадить на престол сына Маргариты Эдгара в качестве вассала Англии. Не так успешны были дела Вильгельма в Уэльсе; страшные потери, понесенные нормандской конницей в твердынях Снодона, заставили его вернуться к более мягкой и благоразумной политике Завоевателя. Победы и неудачи получили странную трагическую развязку: король Вильгельм Рыжий был найден крестьянами на пролеске Нового леса со стрелой в груди; кому принадлежала эта стрела — охотнику или убийце — так и осталось неизвестным.

В это время Роберт возвращался из Палестины, где его храбрость отчасти загладила его прежнюю негативную репутацию, и английская корона, несмотря на протесты баронов, высказывавшихся за герцога Нормандского и за соединение Нормандии и Англии под одним правлением, была захвачена младшим братом Роберта Генрихом. Такое положение заставило Генриха по примеру Вильгельма Рыжего искать себе опору в народе, и две важные меры, принятые им после коронации, — дарование хартии и брак с Матильдой, — указали на новые отношения, установившиеся между королем и народом. Хартия Генриха важна не только как прямой прецедент Великой хартии Иоанна, но и как первое ограничение деспотизма, установленного завоеванием. Эта хартия прямо отменяла «злые обычаи», пользуясь которыми король Вильгельм Рыжий порабощал и грабил церковь; неограниченные поборы, взимавшиеся Завоевателем и его сыном с имений баронов, были заменены определенными налогами; не были забыты и права народа, правда, указанные несколько расплывчато. Бароны обязывались не отказывать в суде своим вассалам и уничтожить, в свою очередь, непомерные поборы с них; король же обещал восстановить порядок и «закон Эдуарда», старую Конституцию королевства, с изменениями, введенными Вильгельмом Завоевателем.

Брак короля придал этим обещаниям значение, понятное всякому английскому крестьянину. Эдифь, или Матильда, была дочерью шотландского короля Малкольма и Маргариты, сестры Эдгара Этелинга. Она была воспитана в Ромсейском монастыре, в котором настоятельницей была ее тетка Христина, и данный ею обет монашества препятствовал ее браку с королем, но это препятствие было устранено мудростью Ансельма. Возвращение архиепископа было одним из первых актов Генриха; перед архиепископским судом появилась Матильда и в горячих выражениях поведала свою историю. Она утверждала, что была пострижена в монахини в детстве для спасения от оскорблений со стороны грубой солдатни, опустошавшей страну, что она несколько раз сбрасывала покрывало и уступила, наконец, лишь брани и побоям своей тетки. «В ее присутствии, — говорила девушка, — я носила клобук, дрожа от негодования и горя, но как только я уходила с ее глаз, я срывала его со своей головы, бросала наземь и топтала ногами. Вот каким образом я стала монахиней».

Рис. Матильда Шотландская.

Ансельм тотчас же освободил Матильду от ее монашеских обетов, и радостные крики народа, когда он возложил на ее голову корону, заглушили ропот светских и духовных сановников. Насмешки нормандского дворянства, прозвавшего короля и его супругу «Годриком и Годрифу», потонули в радости всего народа. В первый раз со времени завоевания страны на английском престоле сидела английская государыня. Кровь Кердика и Альфреда должна была слиться с кровью Рольва и Завоевателя. С тех пор стало невозможно сохранять обособленность обоих народов. Их слияние произошло так быстро, что через полстолетия исчезло самое имя нормандцев, и при вступлении на престол внука Генриха уже невозможно было отличить потомков завоевателей от потомков побежденных при Сенлаке.

Трудно, однако, проследить этот процесс слияния двух племен в одно по отношению к населению городов.

Одним из непосредственных результатов завоевания было переселение массы народа с материка в Англию. За вторжением нормандских солдат тотчас последовало нашествие промышленников и торговцев из Нормандии. Каждый нормандский дворянин, становившийся английским помещиком, каждый нормандский аббат, вступавший в английский монастырь, собирал вокруг своих новых замка или церкви французских ремесленников и слуг. Например, вокруг аббатства Битвы, воздвигнутого Вильгельмом на месте его великой победы, смешивались с английским населением «Жильберт Чужестранец, Жильберт Ткач, Бенет Управляющий, Хью Секретарь, Болдуин Портной». Особенно заметно это было в столице. Еще задолго до Завоевателя нормандцы имели в Лондоне торговые поселения, которые были, разумеется, не более чем факториями. С подчинением Лондона Завоевателю «многие из граждан Руана и Кана переехали туда, предпочитая жить в этом городе, так как он был гораздо удобнее для их торговли и в нем было больше товаров, которыми они привыкли торговать».

В некоторых случаях, как, например, в Норвиче, французская колония вообще составляла отдельный город рядом с английским, но в Лондоне она, кажется, сразу же стала представлять господствующий класс населения. Жильберт Бекет, отец знаменитого архиепископа, был, как полагают, одним из портовых старшин Лондона, предшественников его мэров; во дни Стефана он был в городе владельцем нескольких домов, и воспоминание о его общественном значении сохранилось в форме ежегодного посещения всяким вновь избранным городским головой его могилы в часовенке, построенной им на кладбище святого Павла. И, однако, Жильберт был одним из нормандцев, прибывших вслед за Завоевателем; он был родом из Руана, а его жена происходила из купеческой семьи из Кана.

Частью вследствие этой примеси иностранной крови, частью же, без сомнения, благодаря продолжительности мира и порядка, обеспеченных нормандским правлением, английские города достигли богатства и значения, которыми пользовались в царствование Генриха I. Эти города прокладывали путь к постепенному возвышению английского народа. Пренебрегаемые и презираемые духовенством и дворянством, горожане хранили или вновь приобретали древнетевтонскую свободу. Ремесленники и лавочники пронесли сквозь эпоху деспотизма права самоуправления, свободы слова и собраний, суда равных. На спокойных улицах со странными названиями, на городском лугу и рыночной площади, на господской мельнице у реки, при звуках городского колокола, собиравшего граждан на сходку, в купеческих гильдиях, церковных братствах и ремесленных цехах сосредоточивалась жизнь англичан, которые больше, чем рыцари и бароны, содействовали созданию современной Англии, — их жизнь, и домашняя, и промышленная, их непрерывная и упорная борьба с угнетением, борьба за право и свободу.

Трудно проследить все ступени, по которым города один за другим достигали свободы. Большая их часть была расположена на землях короля и, подобно другим вассалам, их жители вносили обычные оброки и судились королевскими чиновниками. Среди городов особенно выделялся Лондон, и Хартия, данная ему Генрихом, служила образцом для других. Король предоставил гражданам право суда: каждый гражданин имел право требовать над собой суда своих сограждан в городском суде, заседания которого происходили каждую неделю. Тяжба совершалась при посредстве древнеанглийской присяги, с полным устранением введенного нормандцами судебного поединка.

Лондонская торговля была освобождена от пошлин и сборов по всей стране. Король, впрочем, назначал еще в Лондоне, как и в других городах, портового старшину или городского голову, и население еще не было объединено в одну общину или корпорацию. Граждане группировались по кварталам, управлявшимся эльдорменами, и по «гильдиям», добровольным союзам торговцев и ремесленников, обеспечивавшим их членам взаимную защиту. Как ни слабы были подобные связи, но они укреплялись сохранившимися в городах традициями прежней свободы. Лондонские граждане, например, собирались на сходку по призывному звону колокола храма святого Павла и свободно обсуждали свои дела под председательством эльдорменов. Здесь же они собирались и с оружием в руках, в минуту опасности для города, и вручали городское знамя своему предводителю, нормандскому барону Фиц-Уолтеру, чтобы он вел их на врага. Немногие города достигли такого значения, но в царствование Генриха одна Хартия за другой превращала горожан из людей, подчиненных своему барону, в держателей по обычному праву, купивших себе свободу определенными взносами, упорядочивших свои промыслы и подчиненных только своему собственному суду.

Рис. Генрих I.

Развитие городов, расположенных не на королевских землях, а около аббатств и замков, шло гораздо медленнее и труднее. История Сент Эдмундсбери показывает, как постепенно совершался переход от чистого рабства к неполной свободе. Многие земли, бывшие во времена Исповедника под пашней, при нормандских правителях застроились домами. Постройка большой церкви аббатства привлекла туда ремесленников и каменщиков, поселившихся на землях аббата рядом с пахарями и жнецами. Смутная пора ускорила здесь, как и в других местах, развитие городов: рабы, бежавшие от суда или от господ, торговцы и евреи, естественно, искали убежища под могущественной защитой святого Эдмунда. Все эти поселенцы находились в безусловной зависимости от аббата. Каждый из них был обязан платить оброк в аббатскую казну, обрабатывать участок его земли, собирать хлеб, стричь овец в загонах аббата, ловить угрей в принадлежащих ему водах. В пределах владений аббата, очерченных четырьмя крестами, все земли и воды принадлежали ему. Крестьяне платили ему за выпас скота на общем выгоне. Если валяльщики отказывались отдавать ему свое сукно, то управляющий имел право не пускать их на реку и захватывать сукно везде, где найдет. С арендаторов аббатских ферм не взималось никаких пошлин, и потребителям приходилось ждать перед лавками, пока закупщики аббатства не выберут все, что им нужно, и не откроют рынок. Жаловаться было бесполезно, потому что все собрания происходили в присутствии должностных лиц, назначаемых аббатом, им же назначался и эльдормен, получавший из рук аббата рог, символ власти.

Подобно всем великим общественным переворотам, выход из такого рабства произошел незаметно, и самые возмутительные проявления гнета исчезли, по видимому, сами собой. Некоторые, вроде обязательной ловли угрей, были заменены небольшим оброком, другие, вроде рабства валяльщиков, просто исчезли. Благодаря установившемуся обычаю, упущению, прямому забвению, здесь — легкой борьбе, там — подарку нуждающемуся аббату, город приобрел себе свободу. Но прогресс не всегда был бессознательным, и один случай в истории Сент-Эдмундсбери замечателен не только как признак развития права, но и как доказательство того влияния, которое должны были оказывать новые общественные взгляды на общий прогресс государства. Как бы ни были ограничены права горожан, все же они могли собираться вместе для решения общественных дел и отправления суда. Суд происходил в присутствии граждан, и подсудимый обвинялся или оправдывался после присяги его соседей. Но за пределами города преобладал нормандскии процесс, и сельские жители, подчиненные суду, должны были решать дела Судебным поединком. Казнь некоего фермера Кетеля, подчиненного такому феодальному суду, выявила резкий контраст между обеими системами. Кетель был, по видимому, невиновен в преступлении, но исход поединка решил дело против него, и он был повешен перед городскими воротами. Укоры горожан пробудили в сельчанах сознание несправедливости. «Будь Кетель горожанином, — говорили они, — соседи заверили бы присягой его невиновность, и он был бы оправдан, ибо таково наше право». Даже монахи согласились допустить, чтобы их крестьяне пользовались одинаковыми с горожанами свободой и судебной процедурой. Городские вольности были распространены на сельские владения аббатства, и крестьяне «стали приходить в городскую таможню, записываться в книгу эльдормена и платить городской сбор».