Чтение онлайн

Мендес с развевающимся огромным галстуком быстро вернулся, и спор начался вновь.

— Единственное, о чём стоит писать, — сказал Мендес, — это инцест и половые извращения.

— Он это всерьёз, — пролаял Кладель. — Подождите, пусть прочтёт вам главы из романа, который пишет.

— Мендес, как он называется?

— «Безумства любви»!

Все рассмеялись и бросились к столу Мендеса за гранками и книгами, которые можно было унести и прочесть. Сеар сказал Ги:

— Может, как-нибудь поужинаем вместе?

— С удовольствием.

Кабачок матушки Машини на углу улицы Пюже на Монмартре представлял собой неприглядное заведение с низким потолком. Пятеро друзей — Ги, Гюисманс, Сеар, Алексис и молодой человек по имени Леон Энник — избрали его из-за царящей там зловещей атмосферы. Матушка Машини подала им полусырое мясо и терпкое красное вино; столы и сиденья были покатыми, керосиновая лампа коптила. Был четверг, в этот день они обычно собирались у Золя на улице Сен-Жорж, возле Клиши.

— Господи, худшей жратвы во всём Париже не сыщешь. — Гюисманс поднял жилистый полусырой кусок мяса. — Посмотрите.

— Вот это натурализм!

— Мясной бунт так_же важен, как бунт в литературе.

— Эй, матушка! Ещё конины сюда!

— Мопассан — нет. Хватит!

— Я считаю, — заговорил Энник, — что нужно разоблачать ханжество и социальное лицемерие во всех их проявлениях. Поэтому недостаточно разрушать легенды, как сделал Золя в...

— Вот против этого взгляда на Золя как на разрушительную силу мы и боремся! — воскликнул Сеар.

— Я хотел бы написать роман, который привёл бы в дрожь поставщика этого мяса, — сказал Гюисманс.

— Все эти буржуа, клянущие Золя, не могут понять, что он аналитик. Столь же логично винить хирурга, вскрывающего гнойник.

— Вот-вот! Как только писатель разоблачит человеческий порок, он становится виновным в непристойном обнажении.

— Натурализм — высшее слово в искусстве. А, Мопассан?

— Нет, будь я проклят, если это так, — ответил Ги.

— Что?

— Я не признаю натурализма, — сказал Мопассан. — Как и реализма или романтизма. Это просто слова.

— Золя таким образом не отвергнешь.

— Господи, — заговорил Ги, — отвергать Золя может только круглый дурак. — Это великолепная, блестящая, необходимая миру личность. Однако манера его — лишь одна из форм искусства. Манера Гюго — другая форма того же искусства. И я не хочу разглагольствовать дальше на эту тему!

— Золя утверждает, — сказал Гюисманс, — что личности людей, которых мы выводим в книгах, определяются детородными органами. Такова литература.

— Флобер говорит, что детородный орган — центр всех человеческих свойств!

Они продолжали шутить, спорить, и это доставляло им огромное наслаждение. Ги чувствовал себя здоровым, полным сил. Последние месяцы он усердно трудился — подбирал слова, прилаживал друг к другу, строил фразы, шлифовал, зачёркивал их и начинал всё снова. Завершил две пьесы, которые театральные друзья Пеншона отвергли, и, не унывая, принялся за третью. Он был усердным учеником Флобера и, когда тот уехал в Круассе, посылал ему свои рукописи. Возвращались они с поправками, замечаниями, флоберовскими восклицаниями и нередко с пространными письмами, где давались советы.

Матушка Машини с длинной, испещрённой синими прожилками шеей принесла ещё несколько бутылок вина.

— Что это, матушка? — спросил Ги. — Опять купорос?

— В жизни отведаешь ещё и худшего, — хихикнула она; это был её неизменный ответ на все жалобы. Наконец после того, как крепкая водка ещё больше оживила разговор, кто-то обратил внимание на время.

— Чёрт возьми, в нашем распоряжении двенадцать минут, — сказал Ги. — Золя не станет ждать. Поторапливайтесь, ребята.

— Мопассан, а где ты живёшь?

— В новой квартире, въехал туда на днях. Старая надоела. Это на улице Клозель.

— Думаешь, Золя появится?

— Конечно. Он обещал.

Расплатившись, друзья поспешили наружу. Ги повёл их через бульвар Клиши, они вышли на площадь Пигаль и свернули к улице Клозель.

— Третий дом по левой стороне, — сказал Ги. — Номер семнадцать.

Это был узкий дом, весь залитый газовым светом. Ги позвонил. Дверь открыла пухлая женщина с крашеными рыжими волосами, обилием косметики на лице и широкой улыбкой.

— Добрый вечер, мадам Анжель.

Ги поклонился, остальные приподняли шляпы.

— Очень хорошо, что привели друзей, — улыбнулась она, оглядела их намётанным глазом и посторонилась. — Проходите.

Они вошли в ярко освещённый холл. С вызывающими картинками на стенах, с мраморной статуей на пьедестале, с пальмой в кадке.

— Ку-ку! Добрый вечер, — послышался сверху женский голос. Все подняли глаза. Через перила лестницы перевешивалась, улыбаясь им, девица в прозрачном неглиже; за её спиной была раскрыта дверь в комнату. — Пришёл ко мне, дорогой?

Тут же распахнулась дверь на нижней лестничной клетке, появилась ещё одна девица, яркая, в тончайшем белье, перегнулась через перила и стала посылать им воздушные поцелуи.

— Поднимайся, мой хорошенький. Чудесно проведёшь время. Смотри.

Она просунула сквозь балясины длинную голую ногу. В следующий миг, казалось, распахнулись двери всех квартир, и девицы разной степени обнажённости, улыбаясь, выкрикивали им приглашения со всех этажей.

— Что за чёрт!

Гюисманс и остальные изумлённо разинули рты. Ги покатывался со смеху.

— Послушай, Мопассан, это бордель.

— Ты, кажется, сказал, что живёшь здесь.

— Да, живу. Снимаю две комнаты на верхнем этаже. Это мой сераль.

— Ты хочешь нас разыграть.

— Нет. Я единственный мужчина в доме. Жаль, что вы не видите сейчас своих лиц.

Ги согнулся пополам в приступе веселья.

— Ку-ку, дорогой. Иди же сюда.

— Любимый...

С лестницы неслись эти и другие выкрики. На плечо Эннику упал кремовый бюстгальтер.

— Поднимайся, Тото, сними остальное.