Чтение онлайн

Но остановиться Ги уже не мог, и тело девушки стало принадлежать ему, она крепко стиснула его в объятиях, тоже овладев им.

Поднялась Эстелла разгорячённая, с раскрасневшимся, смущённым лицом. Ги был изумлён тем, как быстро всё окончилось. Он подумал, что девушка кажется слегка обиженной, но минуту спустя понял, что ошибся. Потом, дожидаясь, когда она приведёт в порядок платье и волосы, он внезапно ощутил неодолимое желание сказать ей что-нибудь очень хорошее — передать словами то, что оба только, что испытали — может быть, объясниться в любви, поведать, как чудесны мир и юность, как величественно и ужасно море, как он любит очертания лодки и вид рыбы в корзине... Он не знал, что сказать. Но всё это бурлило в его душе. И было любовью. Он хотел, чтобы Эстелла поняла. Поняв, она овладеет им. Его душой и телом. Выразить ей свою любовь он мог, только излив душу. Любовь — это понимание. Сердце его было переполнено этими чувствами, потому что он и она только что принадлежали друг другу.

Ги снова обнял её.

— Господи, море чудесно, жизнь прекрасна. Эстелла, меня переполняют потрясающие тайны, которыми я хочу поделиться с тобой...

— Который может быть час? Не надо, Ги. — Она довольно резко высвободилась. — Мама изнервничается, ломая голову, где я.

Ги сник. Увидел, что она не понимает. Он почувствовал горечь разочарования. Это походило на разрыв. Сделав над собой усилие, он улыбнулся.

— Ну, тогда пойдём.

Они шли по пляжу, взявшись за руки и раскачивая ими. Детство кончилось.

Посёлок, казалось, обрёл новые черты, новый облик. Ги бросилось это в глаза, когда он вернулся на следующее лето, уже не семинаристом. Его исключили — чем несказанно обрадовали — после того, как он с двумя ребятами совершил налёт на кладовую семинарии и в полночь устроил пикник на крыше, а отец-настоятель обнаружил у него в парте довольно игривые стихи. Мать отнеслась к этому спокойно. Она упрекнула его, прочла нотацию, в конце которой он увидел, что мать подавляет улыбку, бросился к ней и обнял.

— Мама, ты чудо!

С ласковым началом июня посёлок — прежде всего его население — несколько преобразился. Года два-три назад Этрета начал входить в моду, и Ги, рассматривая публику, сидевшую у эстрады, где Жак Оффенбах [11] , композитор и кумир всего посёлка, величественно дирижировал оркестром, замечал там знаменитых людей — Массне [12] в широкополой шляпе, с ниспадающим чёрным галстуком, сидящего рядом с другим музыкантом по имени Томе; Кокелена [13] , замечательного актёра, который подёргивал головой, будто петушок, флиртуя с сидевшей рядом девушкой; Гюстава Курбе [14] , художника, пощипывающего бородку.

У Оффенбаха в Этрета была вилла, названная «Орфей» в честь блистательной оперетты «Орфей в аду», арии из которой несколько лет назад распевал весь Париж. Считалось, что он обладает «дурным глазом», и юные танцовщицы его побаивались. Ги часто видел, как он идёт на пляж, бледный от рисовой пудры и сильно благоухающий одеколоном, нервозный, суетливый, низкорослый, отвечая быстрой, беспокойной улыбкой людям, которые приветствовали его, приподнимая шляпы. Даже в жару, когда все надевали летние платья и лёгкие пиджаки, Оффенбах появлялся закутанным в шарфы и даже меха, отшатывался, если возле него возникали потоки воздуха, хоть бы и от кружения юбки. Но когда он поднимался на эстраду и оркестр начинал играть его вальс или польку — о, как сидящие на зрительских местах женщины принимались орудовать спицами из слоновой кости в такт музыке!

Помимо жён и сестёр с осиными талиями и с парой очаровательных лент «следуй за мной, юноша», развевающихся позади, когда они шли, шурша платьями, появились другие женщины, которых Ги раньше не видел. Великолепно надменные, они разъезжали в рессорных ландо или каретах, величаво прогуливались по пляжу. Их большие, чрезмерно подведённые глаза, казалось, глядели на всё с презрением, влажные лилово-красные губы кривились в лёгких насмешливых улыбках. Это были особы лёгкого поведения, кокотки. Они наезжали в Этрета на день-другой из Дьеппа и Трувиля, где, восседая, будто королевы, с обнажёнными плечами и приоткрытой грудью, в платьях с серебряными блестками и большими пряжками с бриллиантами или жемчугами, пренебрежительно просаживали за ломберными столиками состояния своих любовников.

Ги восторженно глядел на них. Повсюду словно бы открывались новые горизонты. Однажды в Фекане, когда он с двоюродным братом, Луи Ле Пуатвеном [15] , проходил мимо изящного дома, именуемого «Вилла «Гортензия», на подъездной аллее которого стоял экипаж, Луи сказал с улыбкой:

— Она приехала.

— Кто?

— Гортензия Шнайдер.

Луи приехал из Парижа, где только что начал учёбу на факультете права в Сорбонне, и знал всех героев дня. Но даже Ги слышал об этой звезде оперетты, подопечной Оффенбаха и любимице парижан, с тех пор как она исполнила роль Елены Прекрасной. Ещё были живы воспоминания о той минуте, когда Гортензия в синем, усеянном звёздами платье спартанской царицы вышла на авансцену, запела знаменитую арию «Небесная любовь...» и привела весь зал в неистовство.

— Скрывается, и я не удивляюсь этому, — сказал Луи.

Ги с завистью взглянул на двоюродного брата, казалось уже приобретшего лоск завсегдатая столичных бульваров, светского человека, знающего сплетни парижских кафе и салонов.

— С какой стати ей скрываться?

— Дорогой мой, так ты ничего не слышал? На прошлой неделе разразился чудовищный скандал. Об этом шумит весь Париж. Гортензия появилась в театре «Сен-Мартен» с Кадруссом...

— Кто он такой?

— Ги, неужели ты ничего не знаешь? Это герцог де Граммон-Кадрусс, жуткий щёголь. Он её покровитель, если и не единственный, то в настоящее время главный. В том, что они приехали вместе, разумеется, ничего особенного не было. Однако посреди второго акта какой-то старик, сидевший в партере с краю, заметил, что эта парочка предаётся в ложе любовным играм. Они, должно быть, считали, что в темноте этого никто не увидит. Так или иначе, Кадрусс вёл себя очень вольно. Спустил платье с плеч Гортензии и целовал груди. Ей, видимо, это доставляло наслаждение. Увидев такую картину, старик принялся отпускать громкие замечания: «Поглядите-ка на парочку в той ложе. Давай-давай, Кадрусс, потычься в неё лицом!»

Люди, услышав, стали поворачиваться в ту сторону и конечно же разглядели их. Старик уже орал вовсю: «До чего хороша парочка! Ну-ну! Не робейте. Покажите нам ещё что-нибудь!»

Тут уже все взгляды обратились к их ложе. Наступила жуткая минута, зрители, мужчины и женщины, сидели словно в заговорщицком молчании.

— Так!

— Затем поднялся шум. Люди вскакивали, шикали, кричали, размахивали кулаками. Актёрам на сцене приходилось говорить во всю силу лёгких! Потом они пожали плечами, сдались, вышли на авансцену и стали, вытянув шеи, таращиться на ложу. А зрители даже с галёрки свешивались.

— И что дальше? — спросил Ги, сияя от удовольствия.

— Кадрусс либо забыл обо всём на свете, либо думал, что шум поднялся из-за игры актёров, потому что не прекращал своего занятия. Потом, видимо, в ложу чем-то запустили, потому что оба резко повернулись. Весь театр заорал: «Поезжайте домой! Здесь вам не улица! Скотство! Вышвырнуть их!» Поднялась настоящая буря! Они оба замерли. Потом герцог — он сохранял ледяное спокойствие — подошёл к барьеру ложи, поклонился зрителям и поспешно увёл Гортензию.

— И спектакль на этом, должно быть, окончился! — засмеялся Ги.

— Особое негодование у зрителей вызвала мысль, что Кадрусс получает какое-то извращённое удовольствие, занимаясь этим прилюдно. По-моему, это чушь. Кадрусс слишком уж аристократ.

— Париж... Какой это должен быть город! — произнёс Ги.

— Однако, — рассудительно заметил Луи, — подобные истории происходят там не ежедневно.

Экипаж прогрохотал по булыжным мостовым Руана и за городом свернул влево, на дорогу, идущую вдоль широкой излучины Сены.