Чтение онлайн

— Я тебя предупредил! В течение трех дней отметь свой договорил комитете бедноты.

— Послушай! А записано где-нибудь то, что ты мне приказываешь сделать, или это ты сам придумал? — Его мясистое лицо покраснело, он сердито попыхивал дымящейся папиросой, вставленной в мундштук.

Я ничего ему не ответил и ушел в школу.

— Была бы луна со мной, а без звезд я как-нибудь обойдусь! — услышал я слова Байрамова, брошенные мне вдогонку.

Партийная ячейка дважды в месяц выпускала стенгазету. В ней мы помещали сообщения из окрестных сел. В одном из номеров опубликовали письмо под названием «Назикляру необходима вода!». Копию письма отослали Рахмату Джумазаде. Спустя три дня в Кубатлы приехал инженер и обследовал окрестности Назикляра. Вернувшись в Кубатлы, он зашел в партячейку и рассказал, как обстоят дела с пресной водой. Оказывается, нет резона бурить на пробу скальную породу в Назикляре, затраты будут большие, а результат неизвестен. Лучше расширить и расчистить действующий родник и установить водонапорный кран. Он подробно мне объяснил, Что и как делать.

Партийная ячейка призвала население Назикляра провести субботник. Все откликнулись на этот призыв. С водой в Назикляре стало лучше.

Вскоре в Назикляр с инспекцией приехал Ханлар Баркушатлы. Я не удержался, чтобы не похвастаться перед ним, как работают курсы по ликвидации неграмотности.

— Ты молодец, Будаг! — сказал он, ознакомившись с постановкой дела. — Научить грамоте пятьдесят человек — это большое дело! Почему ты раньше не говорил, что занимаешься с таким количеством людей?

— Я справлялся.

Он с пристрастием проверял грамотность моих учеников. А когда окончившим курда вручал удостоверения, сказал:

— Не забывайте трудов своего учителя Будага!

Я напомнил Ханлару Баркушатлы, что мы просили открыть в Назикляре школу, так как детям тяжело ежедневно ходить в Кубатлы.

Спустя неделю после его отъезда из лачинского наробраза мне прислали зарплату за два года работы на курсах по ликвидации неграмотности и письменную благодарность от укома партии.

Кроме повседневных дел много времени отнимала у меня подготовка к проведению выборов в сельские Советы. Партийная ячейка должна была лишить кулаков и их прихлебателей избирательных прав. Мы, по примеру других волостей, создали «группу бедноты», чтобы опираться на нее в предвыборной кампании. Самые большие затруднения были связаны с тем, что часто в сознании самих бедняков еще цепко держались представления и привычки прошлого: бедняки порой не смели или не хотели выступать против богатеев, старались сохранять добрососедские отношения со всеми сельчанами, вовсе не задумываясь о классовой принадлежности родственника или соседа.

Членам партийной ячейки приходилось ездить по селам и разъяснять беднякам их права и обязанности. Даже в самом Кубатлы можно было услышать такой разговор:

— Те, кто держит батраков, лишаются голоса?

— Да, конечно.

— Но батрак за свою работу получает кров, пищу, деньги… Почему его хозяина нужно лишать избирательных прав? Какая разница, где работать?

Но самое удивительное произошло с тем батраком, о котором я неустанно пекся, — с батраком председателя сельсовета Байрамовым. На предвыборном собрании он поднялся и обратился ко мне с такими словами:

— Учитель Будаг, я очень доволен своим дядей. Он относится ко мне как к сыну, даже обещал усыновить меня официально. Прошу не причинять ему зла.

Байрамов пробурчал:

— Дайте мне только один день. Если я не принесу документ об усыновлении своего батрака, можете делать со мной что хотите.

На собраниях вместе с тем я решительно выступал и против тех, которые предлагали лишать голоса бывших владельцев мельниц. Хотя после революции они отказались от собственности в пользу государства, оставаясь, правда, мельниками, но работали наравне с остальными рабочими мельницы.

— Здесь, — говорил я, — надо проявлять осторожность и чуткость! Могут проявиться старые обиды, а ими нельзя руководствоваться. Лишение права голоса — это тяжелый урок для человека. Из-за мелких распрей и обид нельзя пятнать людей и выводить из наших рядов. Мы не должны проходить мимо тех людей, которые поставили себя своими действиями вне нашего общего дела.

Прежде всего надо было открыть глаза беднякам. И не забывать про середняков, которые рассуждали частенько так: мол, каждая неудача прибавляет ума.

Обо всех наших победах, сомнениях и начинаниях я систематически писал в газеты «Коммунист», «Новое время», «Женщина Востока», в журнал «Молла Насреддин». Не проходило недели, чтобы мои материалы и корреспонденции не публиковались в печати.

Дел, как видите, было невпроворот, но я исподволь готовился к свадьбе: оформил покупку дома, привел его в порядок, чистил и благоустраивал дворик.

На первых порах купил самовар, лампу, палас, которым сразу же застелил пол. В стенах домика были удобные ниши, куда поставил купленную посуду. Короче говоря, готовился к семейной жизни.

Пусть улыбнется счастье тем, кто женат. Пусть те из молодых людей, кто женится, познают радость. А кто холост — пусть тому встретится хорошая девушка!..

Свадьба помогла мне, как говорят у нас, открыть двери счастья и ввела в мир семейной жизни.

На свадьбу приехали только Нури и Мансур Рустамзаде. Керим прислал телеграмму, что должен отвезти Мюлькджахан к врачу. Тахмаз Текджезаде сослался на плохое самочувствие, а Джабира не было в это время в Лачине, и он не сообщил, куда уехал.

Это была первая советская свадьба в Назикляре. Впервые жених с невестой пришли в загс. И угощение расставили не на традиционной свадебной скатерти, расстеленной на ковре, а выставили на стол. Лишь одна старинная традиция была соблюдена: свадьба длилась три дня и три ночи!

Началась она в доме Джабира, где я жил до последнего дня, а подруги невесты собрались в доме ее отца, а потом вместе с Нури и Мансуром я забрал Кеклик от родителей и отвел в домик, который отныне принадлежал нам с нею.

Через три дня мы проводили Нури и Мансура в Лачин и остались одни.

Мы были счастливы. Кеклик не могла дождаться минуты, когда я вернусь из Кубатлы, а я торопил время, чтобы побыстрей переступить порог своего дома, где меня ждала молодая жена. Она бросалась мне на шею и плакала от счастья.

По утрам, когда я собирался на занятия, она еле сдерживала слезы. И я тянул до последний секунды, стараясь выгадать лишние минуты дома.

Весна двадцать седьмого года была самой счастливой весной в моей жизни. Я перестал быть бездомным бродягой, наконец-то у меня есть маленький, но собственный дом, семья, любимая жена. Я рассказывал ей о своем деле, об учительстве, об учениках. Она понимала меня с полуслова. А потом сообщала мне обо всем, что произошло у нее за день.