Будаг — мой современник
Шрифт:
Вели-бек не ответил. Имран, присутствовавший во время всей сцены в гостиной, бесшумно выскользнул за дверь. Я хотел последовать за ним, но ханум остановила меня:
— Подожди!.. — И ненадолго отлучилась из комнаты. Она вынесла ношеные рубашки своей дочери и протянула мне: — Это твоим племянницам. Я их видела сегодня, они же в лохмотьях!
Я поблагодарил ее и вышел. Уже в дверях услышал голос бека:
— В Союкбулаг — это хорошо. Но только не теперь. Когда потеплеет… возможно, в конце мая и уедем.
ЗНАКОМЫЙ ДВОР
Господская усадьба, которую оглядывал бек, облокотившись на перила, была мне хорошо знакома. Двор даже казался родным. Наверно, потому, что здесь я часто слышал голоса отца и матери.
Да, до боли знакомый мне родной двор. Он был широким и ухоженным. Но рука времени коснулась и его.
В былые дни Мирза Алыш строго следил за тем, чтобы вся усадьба, ее дворы, балконы чисто подметались. Садовник поддерживал порядок в саду. За оградой бекского сада размещалось нечто вроде фабрики, где обжигали кирпичи. В тот год, когда мы, беженцы, нашли здесь приют, на этой небольшой принадлежащей беку фабрике работало шесть мужчин, выходцев из Южного Азербайджана, которые перешли на этот берег Аракса в поисках заработков и нанялись к Вели-беку резать из глиняной массы кирпич и обжигать в специально построенных ими печах. В пасмурную погоду хорошо было видно, как полыхал огонь в печах. Мне всегда хотелось подойти поближе, чтобы почувствовать обжигающее тепло пламени.
Готовые красные кирпичи затем погружали на арбу и везли в села Карабаха, принадлежащие Вели-беку.
Сейчас на заднем дворе запустение. Не работает и кирпичная фабрика, не действует печь, рабочие ушли. В сараях бекской усадьбы ржавеют и портятся металлические части диковинной машины, привезенной беком из Петербурга, куда он выписал ее из-за границы. В былые времена она вызывала восхищение всего рода беков Назаровых.
Хлопок, взращенный и собранный батраками Вели-бека, складывался на одном из участков обширного хозяйского двора, и оттуда механик заполнял им ненасытную утробу машины. Машина очищала хлопок и уминала его в тюки. Потом эти тюки отправляли на хлопкопрядильные фабрики.
Управляющий бека Джалал был грозой для батраков: кто провинится — бил, кто ослушается — наказывал. Теперь его времена прошли, но нет ни рабочих, ни машины: она ржавеет в сарае.
В конце усадьбы протекал арык, в водах которого купали свои длинные ветви ивы; в их тени я иногда отдыхал, когда пас бекских коров и буйволиц. Бедная мама беспокоилась, что я могу простудиться, и набрасывала на мои плечи одеяло.
Иногда буйволицы ложились в арык, перегораживая поток. Вода переливалась через края арыка и заливала все вокруг. Мирза Алыш тотчас поднимал истошный крик. Тогда я забирался в арык и, стоя по колено в воде, выгонял буйволиц. Случалось, мама ранним утром набирала воду из арыка для стирки, а потом говорила мне: «Хоть и прозрачная вода в нем, но не по душе мне — я видела в ней лягушек!»
Да, некогда огромной была усадьба Вели-бека, и шумела жизнь в ее дворах и садах. Когда-то всю усадьбу обнесли забором. Возводили его беженцы из Магавыза, их называли курдами, хотя курдского языка они не знали. Они батрачили на бека за жалкую мзду.
Гнев заполнял мою душу, когда я слышал, как Мирза Алыш ругает курдов: «Ваш скот такой же нахальный, как и вы сами! Делайте ограду на совесть, чтобы ее не могли свалить коровы и буйволы!» Он боялся, что скот затопчет посевы хлопчатника.
Батраки жили в шатрах за оградой, боялись и ненавидели Мирзу Алыша и Джалала.
Некогда цветущий бекский сад, в котором любила отдыхать вместе с детьми ханум, тоже пришел в запустение. Деревья вырублены, кое-где стоят сложенные поленницы дров.
Когда мы впервые приехали сюда и я забрел в бекский сад, мне показалось, что я попал в лес. Некогда из страха перед Джалалом никто не смел ступить ногой в сад. Но как только Вели-бек покинул усадьбу, крестьяне в поисках дров для отопления повалили ограду, а потом ринулись с топорами в сад.
Мирза Алыш и Джалал занимались грабежом в бекском доме, и им было на руку самоуправство крестьян.
Думал ли обо всем этом Вели-бек, оглядывая обширные своя владения?
Весь хлеб, который шел на господский стол и которым кормили и слуг, пекли тут же в доме. Мне казалось, что сейчас моя мама выйдет из комнаты и, засучив рукава и повязав волосы платком, возьмется за чугунный щит, на котором пекли чуреки и лаваш, очистит от золы печь под ним, наложит в нее дров, принесенных и нарубленных отцом. А отец непременно спросит: «Принести еще или достаточно, Нэнэгыз?» Потом мать разведет в печи огонь…
Со слов Абдула я узнал, что и моя сестра Яхши, когда они пришли в Учгардаш, тоже нанялась печь хлеб в бекский дом. И пекла его на том же самом чугунном листе…
Я помнил, как в специальном загоне два раза в году Вели-беку показывали коров или лошадей, привезенных на продажу. Когда бек хотел увидеть скаковые качества покупаемого коня, Бахшали, считавшийся хорошим наездником, вскакивал на неоседланного коня, пытаясь обуздать его, а конь норовил сбросить всадника.
По вечерам Джалал самолично пересчитывал весь скот и лошадей на скотном дворе и в хлеву. Вели-бек строго следил за порядком в хозяйстве. Он тщательно осматривал, в каком Состоянии находятся хлев и сараи, конюшни и овчарни. Особенным его вниманием пользовались только что рожденные жеребята и телята, и он наказывал батракам ухаживать за ними и не спускать с них глаз.
Бек часто посылал мою мать на птичник, где содержалось множество кур. Она собирала яйца и приносила на кухню, не смея взять себе хоть одно.
Неподалеку от высокой шелковицы разводили костры, разогревали металлические бруски, которыми клеймили бекский скот. На брусках было всего две буквы — «В» и «Н» — Вели-бек Назаров.
Коровы и буйволицы мычали, кони ржали и вырывались, бараны и овцы зализывали свои раны. Я вспомнил, как кто-то сказал: «Если бы люди не ссорились, не было бы нужды клеймить животных».
Дом Назаровых в Учгардаше был покрыт красной черепицей; тогда мне казалось, что железная крыша на доме Агаяр-бека богаче.
Как говорили, Вели-бек и госпожа не любили дом в Учгардаше. В Шуше у них был большой дом и прекрасная усадьба с огромным садом. Еще один дом находился в Союкбулаге, рядом с домом родной сестры Вели-бека. Думал ли Вели-бек о том, что больше ему не владеть всем этим богатством, я не знал. Жалел ли он о том, что его мечтам никогда не сбыться? Наверно.
Не находил себе покоя и Мирза Алыш, от которого бек и ханум теперь отвернулись. Как он жаждал служить и нравиться своим хозяевам! Он снова хотел бы исполнять все их желания и слышать слова благодарности. И всему — крах.
Мирза Алыш слег.
В Учгардаше жила двоюродная сестра Мирзы Алыша, некрасивая, с темными пятнами на лице, которые ей никак не удавалось вывести, с чуть косящими глазами. Сколько белил и румян перевела несчастная женщина, но не делалась от этого красивее. Наоборот, только виднее становился кривой нос да толстые синие губы. К тому же она еще и курила, и оттого голос у нее был хриплым и грубым.
Когда-то их родители заключили между своими детьми брак у моллы, совершенный по всем законам шариата. Но нелюбовь к уродливой двоюродной сестре выгнала Мирзу Алыша из дома в два этажа. Он переселился в бекский дом и с тех пор служил верой и правдой семье Вели-бека. Когда знакомые, советовали Мирзе Алышу жениться снова, он с притворным ужасом говорил: «Не приведи аллах встретить такую же, как Гюльсум! — Так звали двоюродную сестру Мирзы Алыша, с которой у него был брачный договор. — Уж лучше сразу сесть писать завещание!»