Чтение онлайн

Мы покатывались со смеху, когда Молла Джаби, вместо того чтобы читать молитву, нараспев горевал о том, что прорвался бурдюк, из которого вытекает простокваша, предназначенная для приготовления сыра. Он причитал, а глупые крестьяне били себя руками по головам и горько рыдали.

Я так увлекся происходящим на сцене, что, увидев, как молодая крестьянка пришла к молле с просьбой написать ей заклинание от сглаза (а молла решил воспользоваться ее неопытностью и покушался на ее честь), не выдержал и громко закричал:

— Пусть убьет тебя Коран, который ты читал!

Выступающие никак не отреагировали на мой выкрик, а соседи по залу оборачивались — на одних лицах я видел улыбку, другие укоризненно качали головами. А кто-то, сидевший неподалеку от нас, довольно громко произнес:

— Дикарь!

Мемиш ткнул меня локтем в бок и прошептал, что во время представления разговаривать нельзя, а то могут вывести из зала.

Только тут я пришел в себя. Молла Джаби напоминал мне Мирзу Гулуша своими манерами и походкой. Возможно, семинарист, который изображал Моллу Джаби, где-то видел Мирзу Гулуша и подражал ему.

Я вспомнил, что и к нам в Вюгарлы являлись подобные проходимцы. Невежественные и хитрые, они обманывали крестьян, обещая написать заговоры и заклинания против сглаза, гадали, глядя в таз с водой. Однажды я из любопытства прочел молитву, написанную таким моллой для какой-то бедной женщины. На сложенной треугольником бумажке было написано по-русски: «Лошад бижит бистро». Оказывается, составитель «молитв» выпрашивал у детей, учившихся в начальной русской школе, тетради, и когда его просили написать молитву или заклинание, не особенно утруждал себя, а вырывал из тетрадки очередной лист, складывал его треугольником и вручал просителю. Чаще всего это были женщины, которые за «хорошую молитву» несли ему кто курицу, кто масло, а кто чай и соль.

Занавес закрылся. Публика громко аплодировала. А я хлопал громче всех. Многие вышли в коридор прогуляться, но я и Мемиш не вставали со своих мест. Нам казалось, что если покинем зал, то обратно нас не пустят.

К нам подошел семинарист, на рукаве которого была широкая красная повязка. Наклонившись ко мне, он негромко сказал:

— Когда идет представление, разговаривать нельзя, товарищ. А уж выкрикивать что-либо совсем нехорошо! Это может сбить с толку артистов, тем более самодеятельных.

Я покраснел от смущения. Увидев это, Мемиш толкнул меня слегка локтем:

— Ничего, не обращай внимания! Это с каждым может быть.

Прошло немного времени, и снова прозвенел звонок. И снова открылся занавес.

Аскер и тетушка Джахан говорят о женитьбе Аскера. Он не прочь жениться, но при условии, чтобы обязательно до сватовства ему показали невесту. Слуга Вели стоит в дверях и с удивлением посматривает на хозяев: где это видано, чтобы невесту показывали жениху?!

Обращаются за советом к многоопытному другу семьи Сулейману, и он находит хитроумный ход: Аскер под видом купца, торгующего вразнос тканями, предназначенными для женских платьев, обходит дома шушинцев, имеющих дочерей, и выбирает себе невесту по вкусу.

Все так и происходит. Невеста найдена. И не только для Аскера, но и для его слуги Вели, а также для самого Сулеймана!.. Устраивается судьба и тетушки Аскера — она приглянулась вдовствующему отцу невесты. И разом играются четыре свадьбы.

Я не сводил глаз со сцены. Не знаю, что больше всего мне понравилось?.. То ли игра актеров, то ли замечательная музыка…

Позднее отец Мехмандар-бека, Джаббар-бек, рассказал нам, что Узеир Гаджибеков — уроженец Шуши и что «Аршин мал алан» (что значит «Кто купит аршинный товар?») написан о действительной истории, имевшей место здесь, в Шуше. И даже имена Аскера и Сулеймана не изменены.

Я не сводил глаз со сцены; мне казалось, что мы являемся свидетелями именно сейчас происходящего в жизни. Только иногда я отвлекался из-за какого-то слова, сказанного неподалеку от меня. И тогда я понимал, где нахожусь.

«Никогда мне не стать таким, как эти семинаристы», — думал я с грустью. Но тут же дерзкая мысль впервые пришла мне в голову: «Смогу ли я когда-нибудь сам написать о своей жизни, чтобы рассказать людям, что видел, что пережил?..»

Мне стало жарко от неправдоподобности задуманного. И только благодарность к Мехмандар-беку, приведшему меня сюда, переполняла мое сердце.

Спектакль окончился. Вместе со всеми мы вышли на улицу.

Я попрощался с Мемишем, но домой не спешил. Мне хотелось вновь и вновь вспоминать картины представления, слова и фразы, которые неслись со сцены. Я позавидовал той легкости, с которой держались семинаристы, выступавшие перед зрителями. Во мне росла уверенность, что если я покину бекский дом, то не пропаду. Раньше мне думалось, что надо жить, прислонившись к кому-то сильному, тогда не умрешь с голода. Теперь я уверовал, что новая власть не позволит остаться мне навсегда батраком.

Неторопливыми шагами я взбирался вверх по нашей улице. С Джыдыр дюзю дул теплый ветерок, но мысль, что я снова возвращаюсь в опротивевший мне дом, наливала непомерной тяжестью мои ноги. Я остановился и подставил лицо ветру.

Когда я пришел, то увидел, что Имран и Гюльбешекер о чем-то горячо спорят. Не обращая на них внимания, я прошел к себе. Тут же голос ханум позвал Имрана. Я вышел к господам. Они играли в нарды. Ханум с неприязнью спросила меня:

— Где ты был? Почему только сейчас пришел?

— Мехмандар-бек водил меня и Мемиша в театр.

Ханум обратилась к беку, но в голосе ее звучала издевка по моему адресу:

— Поздравляю тебя, Вели-бек: наша кошка котенка родила, назвала его Будагом. Теперь этот котенок ходит в театр.

Я промолчал. Где были мои мысли, а где — ее!.. Я спросил только, зачем она позвала Имрана. Ханум с раздражением буркнула:

— Скажи ему, чтобы накрыл на стол!

Когда я выходил из комнаты, то услышал, как ханум со злобой сказала беку:

— От него нам следует избавиться! Отправь его обратно в Учгардаш. Не хочу видеть его противную морду!

Вели-бек, как всегда, промолчал, собирая кости и складывая нарды.

Ханум словно хотела ужалить меня, но не тут-то было! Я и сам рвался из бекского дома, как птица из клетки!

Имран стал готовить, ворча себе под нос, что господа впервые за долгие годы вдруг решили поздней ночью поесть. Он вынул из духовки сковороду и кастрюлю, чтоб переложить еду на тарелки.

— Отнеси! — сказал он мне.