Чтение онлайн

Мехмандар-бек с улыбкой говорил:

— Да, в этом году все в этом доме расправляют крылья и улетают из гнезда. Гюльджахан и Гюльбешекер, да будет над ними благословение аллаха, выходят замуж. И Будаг, которому я тоже желаю счастья и здоровья, поступает в семинарию.

Джевдана-ханум, которая вечно старается чем-нибудь мне напакостить, вытаращила от злобы и удивления глаза:

— Как, Будаг идет в семинарию?! А кто ему это разрешил?

Мехмандар-бек осекся, Дарьякамаллы покраснела и опустил глаза, а Вели-бек, как он делал это всегда, желая уклониться от участия в неприятном разговоре, вышел на балкон и стал прохаживаться там.

Имран, услышав слова Мехмандар-бека, расстроился: после моего ухода ему будет еще труднее в этом доме; но его огорчение я, по крайней мере, понимал.

Ханум перевела свой негодующий взгляд на меня, но я решил опередить ее.

— Простите, ханум, — сказал я, машинально вытирая посудным полотенцем руки, — я не совсем понял, о каком разрешении вы говорите?

Она со злостью выпалила, глядя мне прямо в глаза:

— Если ты еще не уразумел, то повторю тебе: ты у кого спросил разрешения поступать в семинарию?

— Разрешение, ханум, я получил от Советской власти. Неужели вы и теперь не захотите мне помочь? — Я как ни в чем не бывало улыбнулся.

Джевдана-ханум смерила меня презрительным взглядом, а я вернулся на кухню и занялся своими делами. Когда я выходил, то увидел расстроенное лицо Мехмандар-бека. Наверно, он решил таким образом попробовать начать разговор с Вели-беком и ханум, и вот как это закончилось. И Дарьякамаллы была растерянна. Но сам я был доволен, что сумел-таки сказать свое решительное слово: наступила ясность, и я дал понять, что умею постоять за себя.

Однако я сильно сомневался в том, смогу ли я попасть в учительскую семинарию?

Случилось так, что на другой день после разговора о семинарии в ближайших водоемах иссякла вода, и я отправился к бане, принадлежащей отцу Мехмандар-бека, куда от реки был протянут водопровод.

Дом Мехмандар-бека рядом с баней, и я заглянул во двор, чтобы поздороваться и узнать, как дела у Мемиша. Каково же было мое удивление, когда я увидел, как Мехмандар-бек занимается с Мемишем! Как же мне не позавидовать ему?

Мемиш был подготовлен к семинарии значительно хуже, чем я. Он и арабским алфавитом владел плохо, а о русском языке и говорить нечего.

Я стоял молча рядом и слушал, как идет урок. В перерыве Мемиш похвалился, что сегодня вечером Мехмандар-бек берет его в театр. Само слово «театр» я слышал впервые, поэтому спросил:

— А что это такое?

Мехмандар-бек ответил:

— Это представление — наподобие того, какое дают бродячие циркачи, канатоходцы и клоуны. Ты, наверно, видел их где-нибудь в деревне в дни базара. Только в театре артисты разыгрывают какую-нибудь грустную или веселую историю. — Мехмандар-бек улыбнулся. — Попроси разрешения у хозяйки, и пойдешь с нами.

Опять разрешение!..

Я, честно говоря, не очень понял объяснения Мехмандар-бека, но мне хотелось во что бы то ни стало попасть в театр. Не помню, как я вышел из дома Мехмандар-бека, как наполнил кувшин водой и, поставив его на плечо, отнес домой. Солнце в тот день никак не садилось, терпению моему пришел конец. Я никак не мог забыть — «театр», «артисты»… Эти слова все время вертелись у меня на языке.

Наконец наступил долгожданный вечер. Никому не говоря ни слова, ни у кого не прося разрешения (будь что будет!), я надел чистую рубашку и брюки и бегом сбежал по склону.

Мехмандар-бек и Мемиш уже ждали меня. Пройдя несколько кварталов, мы вошли в здание, что напротив дома Гаджи Дадаша, и остановились у двери, над которой было написано «Касса». Мехмандар-бек с кем-то поговорил и вернулся к нам. Мы вошли в широкую дверь и поднялись на второй этаж. Всюду было очень чисто, на стенах коридоров висели портреты каких-то людей. Казалось, они следили за мной суровым взглядом. Мехмандар-бек открыл какую-то дверь, и мы вошли в большой зал, уставленный рядами стульев. Бек показал нам места в пятом ряду и, усадив нас, сказал:

— Когда представление окончится, пойдете домой. Я с вами не останусь, у меня есть дела.

Как только Мехмандар-бек ушел, Мемиш сказал, мне, что это и есть семинария. И тут я узнал, что отец Мехмандар-бека Джаббар-бек служит доктором в этой семинарии — помимо других многочисленных должностей, которые он занимает в Шуше. И сам Мехмандар-бек работает здесь же фельдшером.

Я огляделся. Зал, в котором мы сидели, был очень высоким и просторным. Я подсчитал: двадцать пять рядов по пятнадцать стульев в каждом! Почти четыреста человек могло разместиться в этом зале!

А пока в зале было немного людей. Один за одним входили семинаристы в одинаковой форменной одежде: черные рубашки со стоячими воротничками, из-под которых выглядывал краешек белого, подпоясанные широким ремнем с пряжкой, на которой были две буквы «ШС» — «Шушинская семинария», в крепких черных ботинках. Я глянул на свои залатанные чувяки.

Семинаристы рассаживались и тихо переговаривались друг с другом, но все равно шума в зале не было.

В первом ряду сидели музыканты, прямо перед ними с потолка во всю ширину зала висел занавес из красного бархата. Он иногда колыхался, и из-за него выглядывали чьи-то головы.

Вдруг раздался звонок. Те, кто еще не занял свои места в зале, заторопились. Опять раздался звонок, за ним последовал еще один. Семинаристы стали хлопать, мы с Мемишем присоединились к ним. Потом все стихло. Не все стулья были еще заняты, сквозь широко распахнутые двери опоздавшие продолжили входить и занимать свои места. Но вот двери закрыли, и перед красным занавесом появился высокий худощавый парень.

— Учащиеся Шушинской семинарии сегодня вечером покажут вам отрывки из сатирической музыкальной комедии Кязимовского «Молла Джаби» и музыкальной комедии Узеира Гаджибекова «Аршин мал алан».

Потом парень назвал имена тех, кто принимает участие в представлении, упомянул о музыкантах и, скрылся за занавесом.

И тут же занавес неровными толчками раздвинулся в стороны.

Занавес! Это открылся не занавес в зале семинарской школы, а черная завеса, которая до того момента закрывала мои глаза!.. В этот вечер я как будто заново родился.

Если бы мне, да и не только мне, но и Мемишу, отрезали палец, мы бы ничего не почувствовали, так нас захватило все происходящее на сцене: проходимец Молла Джаби со своим приятелем обманывали крестьян, чтобы выудить у них побольше денег. Мы не думали, что перед нами актеры, так жизненно было все, что мы видели.