Чтение онлайн

Жора был горазд на выдумки, стремился до всего доходить своим умом, все мастерить своими руками. И пока Ревякин подсчитывал, что же необходимо для их подпольной типографии, без чего им никак не обойтись, Жора прикидывал в уме, каких размеров, какой высоты должна быть рамка для верстки, из чего ее соорудить, из какого подручного материала сделать валик для накатки краски, как печатать листовки и газету. И он решил, что не так уж трудно все сделать самим.

— Кассы я сделаю, — сказал он. — А ты, Кузя, смастери валик для накатки. Ну, а ежели что у нас не заладится — попрошу Женю Захарову. Она всегда поможет.

Кузьма насторожился:

— Кто эта Женя?

— Хорошая девушка, комсомолка. Была наборщицей типографии флотской газеты, а теперь в типографии городской управы. Я сам посоветовал ей устроиться туда. Незаменимый для нас человек. Саша знает о ней…

Ревякин действительно многое знал о Жене, знал, что отец ее скульптор, не желая работать на оккупантов, ушел на Украину, надеясь перейти линию фронта, но был схвачен эсэсовцами и расстрелян. Женя тоже не хотела служить у них. Полгода сказывалась больной, пила настой из трав, получала у врача справки о болезни желудка, и биржа труда временно освобождала ее от работы. Когда биржа отказала ей в отсрочке, по совету Жоры, она пошла работать наборщицей в типографию городской управы. Прежде чем принять Женю в подпольную организацию, Ревякин решил проверить ее. Поначалу она доставала гражданскую одежду, паспорта, затем стала укрывать у себя беглецов из концлагеря, по просьбе Жоры приносить из управы бумагу, которой всегда не хватало. И все-таки, прежде чем посвятить Женю в тайны подполья, Александр хотел побеседовать с ней. Без опытного наборщика им в типографии не навести порядка и хорошей газеты не сделать. Принять Женю в организацию Ревякин решил, когда необходимо будет оборудовать типографию на Лабораторной. Подземелье под домом уже отрыто, с двумя ходами: один со двора, другой из кухни. Однако надо расширить подземный ход, сделать ниши для хранения бумаги, оружия, перенести с Сапунской радиоприемник, раздобыть запасные батареи и, если удастся, провести электричество — с карбидной лампой в подземелье задохнешься. Было и еще обстоятельство, которое заставляло его соблюдать осторожность, не спешить брать шрифты: исчезновение Петьки Америки. Где он — установить пока не удалось. Если он арестован, на Лабораторной вот-вот могут появиться жандармы. Поэтому Александр согласился с Жорой — первую печатную листовку набирать у него в хате и без участия Жени.

Кузьма, который никогда не слышал о Жене, не унимался.

— Откуда ты ее знаешь? Можно ли доверять ей? — допытывался он у Жоры.

— Спрашиваешь! Она же моя одноклассница. Вместе росли, в комсомол в одно время вступали и…

Жора вспыхнул. Он хотел сказать, что в школе они дружили, что Женя очень даже нравилась ему, но, поняв, что это не имеет отношения к делу, застеснялся.

— Женя Женей! — отрезал Кузьма. — А пока давайте делать все сами.

Жора взял стоявший в углу кухни отцовский ящик с инструментами, ручную пилу и вместе с Кузьмой вышел во двор.

Трудно во тьме пробираться среди развалин по улицам Корабельной стороны. Но Петьке это не впервой; ни камень, ни ржавый лист железа не загремят под ногой. В мягких резиновых тапочках он идет, будто не касаясь земли, какой-то удивительно легкой, летучей поступью.

Где-то впереди раздался тяжелый топот кованых сапог и, усиленный ночным эхом, гулко разнесся в настороженной тишине. Петька, крепко сжимая в руке консервную банку, с проворством ящерицы юркнул в развалины.

Из проулка вышли трое солдат с автоматами. С тех пор как ночью кто-то обстрелял из развалин патруль, оккупанты не отваживаются с наступлением темноты появляться на Корабельной в одиночку.

Гул шагов удалялся и словно таял в душной августовской ночи. Петька выбрался из камней в переулок к большой черной «доске пропаганды». Эти доски со свастикой и портретом Гитлера на плакате расставили на всех людных улицах. Кроме фашистских газет и плаката, на досках время от времени появлялись приказы оккупантов, грозившие расстрелами севастопольским партизанам.

Петька густо намазал клеем голову фюрера.

— На, гадюка, жри! — зло прошептал он и, вытащив из-за пазухи листовку, пришлепнул ее ладонью. — Вот тебе пропаганда.

Место здесь бойкое. По утрам проходят рабочие в мастерские порта, а под вечер возвращаются домой. Потому-то Петька считал своим долгом каждую свежую листовку приклеивать именно здесь и обязательно на портрете Гитлера. Клеил он намертво, с расчетом, что утром полицаи заметят собравшуюся толпу, станут сдирать листовку и сорвут ее вместе с головой фюрера. Девять голов таким образом уже слетело с этой доски.

«Поглядеть бы, что тут будет завтра, когда полицаи увидят эту листовку — первую листовку, отпечатанную на комендантской машинке! — злорадно подумал Петька. — Ух и бесился тогда Филле, обнаружив пропажу!»

Три дня подряд жандармы и полицаи перетряхивали хаты привокзальных слободок, искали пропавшие вещи и «партизанских бандитов».

— Попробуй поймай! — усмехнулся Петька вслед ушедшему патрулю.

Петьку пьянил волнующий азарт, который он испытывал сейчас да и всегда, когда выполнял рискованное дело. Он сорвал с доски приказы комендатуры и, довольный, ощупал оттопыренную пазуху. Там лежало еще несколько листовок, которые он приберег для облюбованного им людного местечка возле школы-десятилетки. Школа стояла в конце улицы и выходила фасадом к шоссе, которое спускалось от Малахова кургана к флотскому экипажу. Это было единственное большое здание на Корабельной, чудом уцелевшие от снарядов и бомб. Петька пробирался вдоль школьной ограды, держась, как всегда, поближе к проломам. Не прошел он и половины пути, как снизу, со стороны экипажа, донесся гул моторов. Легковая машина, а вслед за ней два грузовика, не зажигая фар, промчались мимо школы и затихли где-то наверху, у Малахова кургана. Затем чуткое ухо Петьки уловило чьи-то шаги. Не раздумывая, он нырнул в пролом ограды и притаился. Из-за угла показались четыре тени.

Второй патруль на одной и той же улице? Что это значит? Уж не облава ли? Петька стал пробираться дальше школьным двором, искусно лавируя между воронками от мин и снарядов. Вот и школа. Ни гула машин, ни шагов пешеходов. Черная, могильно тихая ночь. До того тихая, что ему показалось, будто что-то зловещее зрело в ее мертвенно-душной тишине. Вроде бы ничего подозрительного. И все же он стоял в нерешительности, подавляя в себе смутную тревогу, стараясь в ней разобраться. Ну чего ему бояться? Если начнется облава, она пройдет там, выше, на улицах, а не здесь, возле пустой, с разбитыми окнами школы.

В ветвях акации заверещала древесная лягушка. Петька вздрогнул, но тут же с досадой сплюнул. Захватив пальцами из банки побольше клея, он стал намазывать листок.

Вдруг позади раздался шорох шин. Петька повернулся и оцепенел: в нескольких шагах от него затормозил с выключенными фарами полосатый легковой автомобиль — машина СД. Вспыхнувшие фары осветили Петьку и выхватили из темноты листовку на стене ограды. Два солдата и длинный худой лейтенант выскочили из машины.

— Хальт!

Окрик вывел Петьку из столбняка. Он скользнул в пролом, помчался по двору, с разгона ударился ногой о камень и, едва сдержав крик, полетел в воронку.

Лейтенант что-то кричал солдатам. Топот ног то приближался, то удалялся. Но вот вспыхнул электрический фонарик и его луч стал обшаривать воронки. Превозмогая боль, Петька выскочил из воронки и понесся в глубину двора.

Луч света, подобно длинному копью, нацелился ему в спину. Как ни метался он то вправо, то влево, выскользнуть из предательской полосы света не мог. Скрыться было негде — уличные развалины остались позади. Когда Петьке казалось, что спасенья нет, впереди в полосе света мелькнула длинная насыпь. «Траншея, — узнал он. — Только бы успеть добраться до нее». С разбегу он прыгнул вниз, упал на четвереньки, но тут же вскочил и побежал.

Траншею эту школьники выкопали в первые дни осады города, чтобы прятаться в ней во время бомбежек и артиллерийских обстрелов. Петляя, она тянулась через школьный двор и подходила к скале, которая обрывалась двадцатиметровой стеной. У подножия скалы проносились поезда и ныряли в тоннель, пронзавший каменное чрево холма, на который взгромоздились многоэтажные, почерневшие от пожаров казармы флотского экипажа.

Петька бежал по темным извилинам с надеждой свернуть в сторону. Но боковых ходов не попадалось, а топот сапог приближался. Он слышал позади тяжелое дыхание охранника. Выскочить бы наверх, но по насыпи бежал другой.