Чтение онлайн

Британские мифы о свободе имеют общий исторический силуэт с американскими мифами о свободе. Оба они были закреплены в те времена, когда эти близнецы-гегемоны представляли себя в качестве авангарда современности и поборников человеческой свободы. Неизменное мифическое ядро либерального империализма как в его викторианском британском, так и в американском воплощении времен холодной войны говорит о склонности белых, западных или даже конкретно WASP к свободным рынкам и честной игре, к героическим открытиям и заморскому владычеству (Грин). Как отмечает Приям-вада Гопал, эта специфическая англо-американская фантазия рассматривает свободу как дар англоязычным народам, от них и для них, а также как "франшизу, щедро распространяемую на народы по всему миру" (3). Основной парадокс - свобода, навязанная силой, - никогда не может быть полностью стабилизирован в теории или практики. Поэтому она требует мифического выражения. Ее противоречия постоянно порождают новые истории. Она породила целую англоязычную популярную культуру, сосредоточенную на том, что мы можем назвать триединой мифологией слабых государств, сильных рынков и свободных индивидов.

Мифология слабого государства/сильного героя формирует многие жанры в романтико-приключенческой традиции популярной культуры Великобритании и США. В них герои решают проблемы и спасают людей, потому что безличное, неэффективное или враждебное государство не может этого сделать.2 Миф о слабом государстве - одна из самых влиятельных британских идей, передающихся по кровеносной системе в США, и он помог увековечить представление - даже в период высокого кейнсианства 1940-1970 годов - о том, что индивиды и рынки лучше, чем коллективы или государства, делают выбор. Этот тип индивидуалистического мышления - пережиток викторианской эпохи. Либеральные гегемоны Великобритании и США создали для своих образованных элит возможность верить в то, что свободный индивид является высшим социальным актором. Фантазия об автономной самодостаточности скрывает в себе глубокую привязанность к аристократическому представлению о привилегиях и превосходстве. Ее американизированная, модернизированная версия - самодельного (белого) человека - является локусом консервативных политических желаний. Он действует как псевдопопулистская фантазия об одиноких достижениях, неотъемлемых социальных отличиях и с трудом завоеванном богатстве.

Двойная фантазия о саморегулирующихся субъектах и саморегулирующихся рынках - это воображаемый фундамент мифологии слабого государства. В реальности, конечно, Великобритания и США всегда смешивали политику свободной торговли и протекционизма. Проповедь торгового либерализма и защита экономических преимуществ привели США к огромному мировому богатству, как и Британскую империю. В условиях кризиса национального упадка утрачивается именно этот миф о свободной торговле, мифический самообраз экономического гегемона, льстиво изображаемого в качестве крестоносца за глобальный laissez-faire. Трампизм знаменует собой место крушения этого самовосприятия. Изоляционистский и протекционистский поворот в движении Трампа обнажает американскую слабость и одновременно трубит о силе.

На культурном уровне, конечно, риторика Трампа - это попытка переработать Рейгана - уже рекурсивное упражнение в ностальгии по ностальгии (по англо-американскому правлению). Источники власти Америки на спаде - финансы и вооруженные силы - мистифицировались и прославлялись в фильмах 1980-х годов, таких как "Уолл-стрит" и "Топ Ган". Но эпоха Рейгана в основном репетировала свою привязанность к западному могуществу через ностальгию по хорошей жизни эдвардианской эпохи и эпохи Эйзенхауэра. Фильмы о возрождении раджа в Голливуде 1980-х годов выражали англофильскую составляющую этого чувства. Фильм "Назад в будущее", возвращаясь к социальным формам времен холодной войны, буквализировал отечественную тенденцию. Ностальгия по сверхдержавам и сейчас вливается в те же фантастические сосуды, огибая прекрасные времена Эдварда и Эйзенхауэра. Вспомните "Аббатство Даунтон" и "Безумцы" - два популярных телешоу, которые получили широкое распространение в неопределенные годы после краха 2008 года. Элитная аудитория с удовольствием смотрела истории о последних уверенных эпохах западного могущества. Британские аристократы и американские технократы. В "Даунтоне" поднимался вопрос о том, можно ли сохранить богатство рантье в условиях упадка (ответ: да, на одно последнее поколение, с помощью импортированного капитала от американской жены). Mad Men драматизировал хрупкое создание богатства в индустриальной американской экономике, быстро смещающейся в сторону медиа-развлекательно-военно-сервисного-финансового секторов (Гудлад). Временами тревожные, но в конечном итоге обнадеживающие, эти сериалы возвращают времена славы англоязычной элиты. Они предлагают консерваторам соблазн гламурного прошлого, которое, тем не менее, скомпрометировано приниженными взглядами элиты на расу, класс и пол. Подобные фантазии льстят прогрессистам, в то же время закрепляя обратный дрейф исторических желаний. Безусловно, сериал Mad Men, завершившийся в 2015 году, проливает свет на первобытные удовольствия 1950-х годов, связанные с Дональдом Трампом - разрушителем табу, гольфом, белой уверенностью и жестоким сеньориальным чувством гетеросексуальной привилегии. Любая популярная культура может каннибализировать и смешивать прошлое, но в Великобритании и США вершинные этапы национального превосходства особенно цепко держатся за полупогребенные политические желания, которые продолжают жить в их последствиях.

Даже на пике своего развития культуры сверхдержав преследуют фобии и страшные фантазии о потере власти. Разложение внутри и враги у ворот - вот вечные призраки. Они движут сюжетами о вырождении и сценариями вторжения, давая толчок тому, что Сьюзен Сонтаг назвала "воображением катастрофы". За шестьдесят лет до этого Джозеф Конрад назвал его "защитным мандатом общества, которому угрожает опасность". И бывшие сверхдержавы представляют собой еще большую угрозу, чем либеральные гегемоны, которые описывали Сонтаг и Конрад. Может ли быть совпадением то, что британская и американская фабрики грез породили по одному характерному неживому призраку во время сползания в терминальный упадок? Миф о вампирах, созданный Брэмом Стокером в 1890-х годах, предвосхищает миф о зомби, который уверенно набирает обороты в Америке с 1970-х годов. Вампир, покрывающийся плесенью аристократ, указывает на мертвую руку старого правящего класса в Британии. Зомби, автомат бездумного аппетита, указывает на упадок общества массового потребления. Оба они укоренены в народном воображении об обществах, свалившихся с пика. Оба описывают общества, которые потребляют сами себя, становясь жертвой собственного избытка.

Америка - неживой гегемон - одновременно и вампир, и зомби: она обветшала и в то же время могущественна (Харман). Противоречие упадка - былого и будущего величия - оживает в готическом ключе в кровавых геополитических баснях нашего времени, в этих историях о воскрешении. Повальное увлечение зомби в культуре США после 2000 года - одно из проявлений расширяющегося рынка антиутопической и апокалиптической фантастики (Hicks, Hur-ley). Апокалипсические видения - это не сенсация в жанрах военных, сексуальных, экологических и ядерных катастроф, а привычный реалистический элемент в художественной литературе Кормака Маккарти, Колсона Уайтхеда, Линг Ма и многих других. Как отмечает Дэн Синикин, сказки о "неолиберальном апокалипсисе" четко соответствуют затянувшемуся спаду.

Тем временем басни о вторжении, которые когда-то выходили из британских издательств и американских студий, теперь начинают делить значительное культурное пространство с азиатской продукцией.3 Адам Туз сообщает, что китайская популярная культура последних пятнадцати-двадцати лет отличалась "массивной диетой теле- и кинопродукции, озабоченной вопросом подъема и падения великих держав" (252). Представление о том, что будущее теперь делается в Сеуле и Шанхае, несомненно, помогло проложить путь к успеху на американском рынке Лю Цысиня, чья "Проблема трех тел", казалось, была повсюду в 2015 году, и Бонг Джун-хо, чья жемчужина 2019 года "Паразит" получила "Оскар" за лучшую картину и "Золотую пальмовую ветвь" в Каннах. И "Паразит", и "Проблема трех тел" используют шокирующую ценность сюжета о вторжении в дом: первый - в масштабах домашней зоны частной жизни, второй - в масштабах планетарной зоны суверенитета. Бонг обновляет основные символы классического вестерна (ковбои и индейцы сталкиваются за обладание и отчуждение земли), добиваясь поразительного и удовлетворительного эффекта в жестокой развязке своего фильма. Вестерн уже никогда не будет прежним. Между тем, "Проблема трех тел" опирается на тот самый страх, который оживил "Войну миров" Г. Уэллса в 1890-х годах (или "Человека в высоком замке" Филипа К. Дика в 1960-х). Сюжеты об инопланетном вторжении гибко накладываются на колониальную историю, и точка зрения читателя меняется между идентификацией с захватчиками и захваченными. Такие блокбастеры отмечают точки переключения между великими державами - сдвиги тектоники британского, американского и азиатского циклов накопления. В такие моменты колеса истории тяжело скрежещут, складывая судьбы старых и новых гегемонов в триллерный сюжет вторжения и обороны. Для Лю, как и для Уэллса и Дика, воображаемый прорыв - концепция успешного альтернативного мира - имеет корень, глубоко погруженный в неопределенность современной геополитики. Он превращает текучку великих держав - их изменчивое прошлое, их неопределенное будущее - в сенсационные сюжеты.

Прошло 130 лет с тех пор, как Бюро переписи населения США объявило о закрытии Запада, а Фредерик Джексон Тернер ответил на это тезисами о границах. Но с тех пор концепция американского фронтира сохраняется благодаря мощным повествованиям о расширении и росте. Сорок два штата превратились в пятьдесят. Карта США расширилась до Тихого океана. Гаити перешло под флаг США в 1915 году. Космическая эра перезагрузила манифестацию судьбы. Глобальный авантюризм в холодной войне вновь открыл экспансионистский менталитет американской политики. Даже киберпространство, похоже, вновь пробудило колонизаторское и предприимчивое воображение американского государства и американских фирм. Американская культура воспроизводит в каждом новом поколении идею о том, что американское общество - это устремленное в будущее, безграничное образование. Пограничное мышление сохраняется здесь так же, как в европейской истории сохранялся ancien regime.

Но даже продолжительная жизнь Америки как вечнозеленого и символического Пограничья меняется после нескольких десятилетий относительного экономического спада. Закрытый фронтир - в отличие от закрывающегося фронтира - принесет американцам другой вид воображаемых горизонтов. Четыре отличительных аспекта настоящего обозначают 2020-е годы как поворотный пункт между пограничным футуризмом и культурой сокращения. Первый, и самый важный, - это жесткий предел изменения климата. Изменение климата знаменует собой не только демографический предел границ США (1890) или земной предел евроамериканских исследований и поселений (1912, Южный полюс), но и внезапное и катастрофическое осознание ограниченности пространства. Планетарные пределы доминирующей природы были достигнуты, даже нарушены. Во-вторых, перенос капиталистического динамизма через Тихий океан знаменует собой иное завершение пятисотлетнего цикла вестернизации. Европоцентристская организация внешней политики с викторианской эпохи означает, что американский народ и политические деятели воспринимают азиатскую мощь как угрозу. В-третьих, проект внеземных путешествий и исследований теперь перешел от проекта национального государства к корпоративному и частному предприятию. Теперь не Британия, Америка или Китай расширяют границы, а Virgin Galactic (Великобритания), SpaceX (США), Blue Origin (США), Galactic Energy (Китай), i-Space (Китай) и Link-Space (Китай). Народные инвестиции в экспансивную миссию своей страны (патриотизм времен "Аполлона") кажутся все более и более как пережиток двадцатого века. И наконец, трампистская фантазия об обнесенной стеной Америке знаменует конец открытого фронтира иным, но столь же эпохальным способом (Грандин). Экспансивная граница американского государства - открытая и инкорпорированная, как враждующая многорасовая колония поселенцев в XIX веке и геополитический и технологический джаггернаут в XX - может закрыться для новых людей и нового роста.

Дело не в том, что инновации и динамизм в США умерли. Это далеко не так. Научные и технологические достижения поражают умы сейчас так же, как во времена Белла и Эдисона. Но по мере того как идея бесконечной экспансии США наталкивается на новые реальные и символические пределы, американская культура начинает смотреть скорее назад, чем вперед. Поворотный пункт находится здесь. Америке нужны новые истории, а не бесконечные панихиды по утраченной национальной славе. Судьба Америки как последней великой державы была мощной исторической идеей, которая лежала в основе культуры времен холодной войны. Теперь это угасающая фантазия.

В эпоху Буша II ностальгия по сверхдержаве усилилась, как и неоимперский призыв к оружию. 11 сентября усилило агрессивную защиту могущества США, а крах 2008 года обострил тревожную защиту элитного американского богатства. Главный герой романа Мохсина Хамида "Неохотный весельчак" (The Reluctant Fun-damentalist, 2007) запечатлел ускорение утраченного величия в Нью-Йорке после 2001 года:

Я всегда считал Америку страной, устремленной вперед; впервые меня поразила ее решимость оглянуться назад. Жизнь в Нью-Йорке вдруг стала похожа на жизнь в фильме о Второй мировой войне; я, иностранец, обнаружил, что смотрю на декорации, которые следует смотреть не в техническом цвете, а в зернистом черно-белом. Чего так жаждали ваши бедные соотечественники, мне было неясно - времени беспрекословного господства? безопасности? моральной уверенности? Я не знал, но то, что они спешно надевают костюмы другой эпохи, было очевидно.