Чтение онлайн

Хамид показывает нам американцев XXI века, с тоской оглядывающихся на уверенность двадцатого века - власть, богатство, превосходство. Этот взгляд назад повторяет наименее продуктивные элементы британского упадка.

В романе Хамида отражено положение граждан, отчужденных от будущего коллективной ностальгией. Стремление к моральной уверенности также отдалило американцев от национального прошлого. Оно побуждает их смотреть на историю как на святыню национальной добродетели. Но американская история была местом кровавой борьбы и нестабильности, а также значительного социального прогресса.

Однако за годы, прошедшие после 2001 года и после появления текста Хамида, превосходство США становится скорее историческим объектом, чем святым Граалем. Старый военно-промышленный комплекс постепенно превращается в предмет наследия. В середине двадцатого века исторический туризм собирал воспоминания об аграрном, пограничном и доиндустриальном прошлом. Колониальный Уил-лиамсбург, ферма Нотта Берри, деревня Гринфилд - все эти додиснеевские места отдыха американцев были в полном разгаре к 1950-м годам. В наши дни, особенно для американцев, родившихся после 1975 года (две трети населения), концепция индустриального превосходства США времен холодной войны является артефактом. Сталелитейные заводы и зерновые башни превращаются в арт-лофты и скалодромы. Заброшенные военные базы и техника становятся туристическим кормом. Самый продаваемый в мире пикап Ford F-150 теперь собирают на гибридном предприятии, где проводится экскурсия по заводу Ford Rouge. Экскурсии по НАСА в Хьюстоне, на мысе Канаверал и в Хантсвилле представляют космическую программу США в виде исторического повествования.

США запечатлевают в институциональном янтаре средства производства, которые когда-то обеспечивали их богатство и престиж. Британия тоже постепенно меняла свою идентичность, превращаясь из мировой мастерской в музейную культуру. Этот процесс шел полным ходом в период между мировыми войнами и продолжался в 1970-е и 1980-е годы. Конечно, ориентация культуры упадка на прошлое может быть двоякой. Постимперская меланхолия может уступить место чему-то столь же регрессивному - стилизованному и фетишизированному представлению о прошлом страны, хранящемуся под стеклом или отлитому в пластик тематического парка. От сатирического укуса Джулиана Барнса в "Англии, Англии" (1998) до прочтения Алексом Нивеном "Альтон Тауэрс" в "Острове новой модели" (2019), путь национальной самокарикатуры должен предупредить нас об одной потенциальной опасности для Америки на склоне лет. В эпоху Тэтчер разгорелись ожесточенные дебаты о национальном наследии. В книге "Жизнь в старом городе" Патрик Райт описал захват элитой исторического воображения в Британии. Джентрифицированная ностальгия по загородным домам представляла "крайне избирательный образ британской особенности... как сущностной идентичности преданной нации, к которой мы все должны вернуться" (Райт 26). Анализ Райта предвосхищает вирусное распространение риторики "преданной нации" в современных США. Эта риторика почти всегда повторяет слабогосударственную версию истории США, в которой реальными действующими лицами являются героические личности (поселенцы, отцы-основатели, изобретатели, предприниматели). Но есть ли альтернативы мнению о том, что Америка - будь то республика героических людей или колосс капиталистической экспансии - утратила свою сущностную идентичность в эпоху относительного экономического упадка? В начале 2020-х годов может показаться, что последний редут искупительного нарратива сильного государства находится в том, что мы можем назвать инфраструктурным воображением. Инфраструктура питает правый центр консервативным видением стальных балок и бетонных пилонов в обрамлении большого неба - Америкой, которая все еще что-то строит. Но она также питает левоцентристское видение общественных работ и демократического доступа - государства, способного решать проблемы в масштабах Нового курса. Призывом Джо Байдена к новым инвестициям в инфраструктуру стала нефильтрованная ностальгия по сверхдержаве. В апреле 2021 года он назвал свой успешный законопроект "не похожим ни на что, что мы делали с тех пор, как построили систему межштатных автомагистралей и выиграли космическую гонку".

десятилетия назад".

Захватывающее государство Байдена воплощает американскую мощь в стали и бетоне, но оно также обеспечивает широкополосную связь и уход за детьми.

Глобальное доминирование и экспансия за границу, борьба за исчезающий центр американской политической жизни. Инфраструктурное воображение стало оживленной темой и для ученых-гуманитариев (Гулди, Хо, Либерман, Мат-терн, Рич, Роббинс, Рубенштейн). Эти ученые в основном используют инфраструктуру для спасения идеала государства всеобщего благосостояния в условиях его демонтажа, начиная с Рейгана и заканчивая Клинтоном. Как отмечают Дженис Хо и Марк Стирс, инфраструктура привлекает простых людей к скромным, повседневным государственным услугам, в которых они нуждаются - железнодорожным путям, почтовым отделениям, водопроводам, - а не к глобальным амбициям старых империй. Инфраструктурный национализм может функционировать как переходный нарратив, чтобы вывести США из болезненного упадка к продуктивной жизни в качестве бывшей сверхдержавы.

Ничто не олицетворяет этику упадка или эпоху пределов лучше, чем растущая популярность "деградации" как экономической программы. Современное движение за деградацию берет свое начало в идеях 1970-х годов - Е. Ф. Шумахера "Малое прекрасно" (1973) и Германа Дейли "Экономика устойчивого состояния" (1977), например. Книга Шумахера с подзаголовком "Исследование экономики, как если бы люди имели значение" стала бестселлером. Она ознаменовала собой сближение упадочнического мышления 1970-х годов с ранней экономикой устойчивого развития. Сегодня, на дальнем конце декалистской дуги 1970-2020 годов, все большее внимание привлекает позиция деградации, связанная с Кейт Роуорт и (часто более молодых) приверженцев. По мнению Раворт, государства должны направлять свою экономику в "золотую середину" между тем, что она называет социальным фундаментом (достойные стандарты жизни для всех) и экологическим потолком (научные пределы роста). В условиях нарастающего климатического кризиса призыв процветать, а не расти становится все более убедительным (Booth, Kunkel, Pilling, Speth). Деградация направлена на то, чтобы отбросить священный грааль постоянного высокого роста. Он призван избавить процветание, динамизм и креативность от экспансионистской логики старых национальных капитализмов.

Сможет ли Роуорт достичь этой точки в условиях стремления капитализма к постоянному накоплению и безграничной экспансии, а также в условиях противостояния силам секулярной стагнации - это вопрос для экономистов или пророков. Но его культурное значение очевидно. Это экономический язык, призванный искупить культуру сжатия, подготовить американцев к следующему этапу длительного спада. Экономисты и историки экономики всех политических направлений уже некоторое время объявляют о конце американской (и европейской) экономики высоких темпов роста (Бреннер, Коуэн, Гордон, Грэбер, Пик-этти, Саммерс, Тиль).

Перед лицом многочисленных препятствий движение за деградацию стремится сделать из исторической необходимости экономическую добродетель. Элитные потребители в США уже последовали этому примеру, превратив деиндустриализацию своей экономики в возможность деиндустриализации повседневной жизни и децентрализации торговли. Шик простоты и артизанальное производство охватили все - от фермеров от рынков до нового урбанизма, от траволечения до бега босиком, от антиматериализма в стиле Мари Кондо до растущего торжества профессионального ремесла над профессиональным образованием. Последние двадцать лет стали золотым веком для творчества в стиле "сделай сам". Интернет отменяет старую посредническую роль, которую играли корпоративные иерархии, культурные воротилы и индустрия посредников. Вспомните подъем фанфиков и Soundcloud, блогов и влогов, Ebay и Etsy. Интернет-коммерция позволяет осуществлять прямой обмен между создателями и покупателями. Она создает мгновенный поток искусства, идей, товаров и услуг. Домашняя одежда, туалетные принадлежности из вторсырья, крошечные домики и #van-life: миллениалы и зумеры заняты тем, что снижают расходы на домашнее хозяйство. Современная американская кухня делает эту тенденцию еще более очевидной и перекликается с аграрной ностальгией Британии середины века. Компостирующие коммуны, соленья и пивоварни, устричные ранчо, городские сады, вер-тикальные фермы, органические участки марихуаны, дворовые курятники, фореверы, фрициклеры и домашние пчеловоды - такие постиндустриальные практики возвращения к земле не меняют реальности современной массовой агрономии в глобальном масштабе. Но они знаменуют собой инвестиции элиты в идею пасторализма и устойчивости как основных принципов американской домашней жизни. На культурном уровне они являются очень серьезным выражением тоски по лучшему образу жизни в деиндустриализирующейся стране, которая оказалась на краю больной планеты.5 Многие из социальных тенденций, быстро отмеченных в этом отчете о постпиковой американской культуре, являются, по общему признанию, элитарными и потребительскими явлениями.

В Британии неопасторализмы упадочных десятилетий отличались определенной шикарной поверхностностью. Рассказ Алекса Нивена о локализме и пасторализме "британского среднего бровиста и хипстера" зазвонит в колокола для американских читателей: "эта странная смесь домашнего ремесла, музыки в стиле ню-фолк, шика аскетизма, органической пищи и автохтонного национализма". (52). Опасность нативизма, которую Нивен отмечает в своем анализе англичан-миллениалов, - та же самая, которую Пол Гилрой назвал англоцентричным "гео-пити" (114). Казалось бы, безобидные претензии к земле и традициям, к пище и фольклору могут подразумевать этнически эксклюзивные представления о принадлежности. Вопрос о том, кому принадлежит земля, в США, учитывая историю коренного населения и иммигрантов, пожалуй, еще более щекотливый.

Культуры сверхдержав - это метакультуры. Они впитывают, очеловечивают и интегрируют содержание других, более конкретных, более воплощенных, более ограниченных культур. Удержание гегемонистского центра заставляет нации формировать представление о себе как о нейтральном и техническом крае современности. В каком-то смысле их культура - это гравитационное ядро, центр системы. Но при этом она становится пустым ядром, выхолащивает содержание, теряет смысл. Эта особенность культуры сверхдержавы когда-то определяла либерализм викторианской Британии и США времен холодной войны. Культуры-сателлиты Британии, по словам Тома Нэрна, "легче сводились к типизирующим общим словам", чем культура Англии, которая "зацепилась за универсализм через свою имперскую мощь, а не страдать от предвзятости стереотипов" (293). Культуры гегемонов на своем пике были землями формы без содержания, построенными на расплывчатых ценностных терминах, таких как свобода и величие. Их культуры были расширяемы в той мере, в какой они были лишены конкретики. В 1871 году Мэтью Арнольд обратил внимание на эту проблему:

Свобода, как и Индустрия, - очень хорошая лошадь, на которой можно ездить, но нужно ездить куда-то. Вы, кажется, думаете, что вам нужно только сесть на спину вашей лошади Свободы, вашей лошади Индустрии и скакать изо всех сил, чтобы быть уверенным, что вы приедете в нужное место.

То, что Арнольд назвал анархией британской культуры поздневикторианской эпохи, выросло из модели слабого государства/сильной экономики. Рыночное общество не имело никакой организующей цели помимо богатства - неудивительно, что через несколько десятилетий после трактата Арнольда новая имперская миссия заполнила вакуум коллективного смысла. Сменивший его гегемон, США, точно так же откладывал реальную политическую борьбу и генерировал социальное согласие с помощью постоянно расширяющейся границы. Оба либеральных гегемона также воспитывали интеллектуальную неприязнь к грандиозному, утопическому или коллективному планированию - скептическое отношение к действиям сильного государства и предпочтение негативной свободы позитивной свободе. Британский эмпиризм и американский прагматизм были великими выразителями либеральной гегемонии в англоязычном мире. Выражаясь языком Арнольда, обе нации росли за счет промышленности и империи, и пока они это делали, они могли скакать на лошадях, не выбирая направлений. Как заметил Рейнхольд Нибур через восемьдесят лет после Арнольда.

Великая держава может избегать экзистенциальных политических конфликтов и "наболевших вопросов социальной справедливости" до тех пор, пока длится ее экспансивная фаза. Но что же происходит, спрашивали в свою очередь Арнольд и Нибур, с коллективными, национальными ценностями, когда рост достигает своего предела? Величие скрыло внутренние разломы Америки. Упадок заставляет их обнажиться.

Сила, рост и глобальное влияние превратили Великобританию времен викторианской войны и США времен холодной войны в цивилизационных менеджеров других культур. То, что произошло с английской культурой в течение двадцатого века, теперь начинает происходить с культурой США. Она все больше и больше становится ограниченным объектом своего собственного взгляда, а не экспансивным субъектом, вкладывающим средства в понимание остального мира. Общество все меньше и меньше поддерживает изучение незападных языков и культур, теперь, когда модель финансирования area-studies, основанная на стра-тегическом интересе времен холодной войны, отменена. Сокращение могущества США влечет за собой перспективу прискорбного паро-хиального поворота, когда имперский гигант превращается в белого карлика. Расистские аспекты этого краха, "отход от универсализма" в угасающей Америке - основная тема исследования Эммануэля Тодда "После империи" (2003 г.) (Todd 109).