Чтение онлайн

На несколько секунд наступила тишина. Окружившие раненого метрокопа беглецы тоже притихли. Показалось, что даже деревья, трава, облака, парящие высоко, и сам воздух застыли на мгновение.

Начальник немигающим взором глядел прямо в глаза ГО-шника.

— Извини, я в свое время не успел решить, потому что… их всех… всех… такие как вы… без суда, без следствия, без предупреждения… забрали у меня, — командир повстанцев выговаривал каждое слово, будто вбивал гвозди в крышку гроба своих горьких воспоминаний. Удар, еще удар, еще. Методично, резко, сухо.

— Мне жаль.

— Жаль, — хмыкнул Начальник. — Мне тоже.

Командир обвел взглядом собравшихся людей, о чем-то тихо перемолвился с незаметно подошедшим Дью и развернулся прочь. Нолан краем глаза заметил, как Дью отошел немного в сторону и положил ладонь на рукоятку пистолета, и понял, что метрокоп был не жилец. Не только из-за серьезных ран или жажды мести, но и потому, что нельзя оставлять живого противника в тылу группы, к тому же сильно замедленной и отягощённой ранеными и неопытными людьми. Это рискованно, а людей осталось не так много, чтобы не брать во внимание риски. Можно было бы вспомнить о гуманизме, тянуть на себе метрокопа Бог знает куда и тратить крайне ценные и дефицитные медикаменты. Но запас этого самого гуманизма у повстанцев сегодня был исчерпан.

Макбрайд встретился с Начальником взглядом. Глаза командира излучали серость и пустоту. От них веяло — нет, не гневом или яростью — от них тянуло вечной мерзлотой и бесконечным одиночеством.

Правильно ли поступает командир? А ты бы сам как поступил? Раньше Нолан относился к метрокопам и патрульным как к бездушным чудовищам. А теперь… А что теперь? Да, у конкретно этого метрокопа была семья. Да, он был поставлен перед выбором. Но, черт возьми, неужели это как-то снижало тяжесть всех злодеяний, совершенных силами Гражданской обороны? Неужели Эндрю, брат Крис, старый Джимми, расстрелянные бедолаги из Сити 12, жертвы Рейвенхолма и Хелбрука и миллионы других людей стоят меньше, чем семья этого ГО-шника?

Для метрокопа стоили, но не для Макбрайда.

Парень вновь обернулся в сторону раненого. Дела того были совсем плохи, счет жизни шел на минуты, а может и секунды. Люди потеряли к нему интерес и присоединились к остальным.

Нолан неожиданно для себя осознал, что, к счастью, Дью не придется делать то, чего Макбрайд не хотел бы, чтобы тот делал. Одно дело — в бою, а другое… Не то чтобы Нолан потом стал бы обвинять в чем-то Дью. Нет, дело не в этом. Парень всякое успел повидать, пусть даже не так много, как отряд Начальника и другие бойцы Сопротивления. И это были ужасные вещи, вещи, которые хочется затолкать, забить в самый дальний уголок памяти, завалить сверху всяким мысленным хламом, притоптать ногой для верности и предать забвению. Но вот именно сейчас он лучше бы вновь сразился с зомби в каком-нибудь темном сыром подвале, чем увидел бы, как Дью направляет ствол пистолета на тяжело раненого, но все еще живого метрокопа, и жмет на спуск.

«Пристрелить как собаку», «собаке собачья смерть» — так ведь говорят? Хотя ГО-шник наверняка и поступал соответственно, но как-то от этого Нолану всё равно было жутко. В этом и заключалась одна из ужаснейших сторон войны — люди убивают других людей. Убивают себе подобных. И даже в войне с внеземной, чуждой цивилизацией — не с людьми — последние все равно продолжали грызть друг другу глотки. Если откинуть все предпосылки и обстоятельства, то дела обстоят именно так.

С другой стороны, Макбрайд прекрасно понимал и другую вещь: по-другому в этой войне было нельзя, и без именно этой войны было нельзя, и без сопротивления было нельзя. Ведь происходящее — не просто битва за ресурсы или передел богатств, не вопрос государственных границ, не конфликт идеологий или религиозных представлений. На кону стояло банальное выживание человечества, выживание как вида.

Даже если Альянс и планировал оставить и использовать часть людей, то это была бы не жизнь, а ее жалкое подобие, продукт извращенного внеземного ума. Кто там у нас? Солдаты, которые как люди только физиологически, а мозгами — вылитые машины, роботы-убийцы? Или сталкеры — результат научных экспериментов, люди на принудительной службе у Альянса, с фатально изувеченными телами, искалеченным сознанием и обреченные на постоянную боль?

Одно Нолан знал точно: его цель — не силы ГО и не солдаты Альянса. Будучи в чем-то такими же жертвами вторжения, они были лишь противниками на пути к главной заразе. Заразе, сидящей на вершинах Цитаделей, приходящей извне в НАШ мир и забирающей надежду на будущее и само будущее.

И эту заразу нужно было остановить.

Глава 10. Охотник и жертва

Переход выдался непростым. Сказывались общее состояние, наличие раненых, спешка из-за возможной погони и опасение перед засадами. Но пока никто не напал — ни Альянс, ни монстры. Люди порядком устали, всё больше начинал одолевать голод. И погода не вовремя начала ухудшаться. Всегда она не вовремя.

Остановились на большой ферме, укрытой густой стеной высоких деревьев. Хозяйский участок одной из сторон близко примыкал к лесу, поэтому временно разросшемуся отряду не пришлось долго маячить в открытом поле.

Вокруг на оставшиеся три стороны простирались заросшие неухоженные угодья. На массивной ветке одного из деревьев висели самодельные качели из цепей и старой покрышки. Рядом стоял велосипед, прислоненный ржавой рамой к стволу. Возле деревянного амбара примостился массивный пикап. До Семичасовой войны это был новенький мощный внедорожник, которому предстояло верой и правдой прослужить своим хозяевам долгие годы. Но этому так и не суждено было сбыться. Как и все давным-давно брошенные автомобили, он стоял скособоченный и побитый беспощадным временем.

Над полем одиноко возвышалось истрепанное и зловещее пугало, присматривающее за округой пустыми безжизненными глазами, сделанными из больших пластиковых пуговиц. Шляпу его давно унесло, лишь обрывки одежды колыхались в разные стороны под порывами ветра. Само пугало заметно накренилось на бок. Скоро и оно рухнет на землю, навсегда покидая свой сторожевой пост.

«Весело», — мрачно подумал Нолан, проводя взглядом по округе. Судя по лицу Крис, она всецело разделяла его мысли.

За амбаром на земле показались невысокие холмики с воткнутыми в них самодельными деревянными крестами. Могилы явно не походили на давнее семейное кладбище, но почему-то было сразу понятно, кому они принадлежат.

Хозяйский дом выглядел весьма просторным и добротным, но даже на нем виднелись признаки того, что люди оставили свое жилище очень давно. Здания имеют поразительное свойство быстрее увядать и разрушаться в отсутствии человека. Как будто вместе с уходом жильцов дома теряют нечто, что удерживало их от старения, словно у них есть душа и она покидает стены, обрекая безмолвное сооружение на медленное увядание.

Один из близнецов попробовал дверь — оказалось открыто. Несколько человек один за другим зашли внутрь, проверяя помещение на наличие угроз. За ними последовал и Нолан.

Когда-то здесь кипела жизнь. Спокойная, уютная, семейная жизнь. С теплыми объятиями, ласковыми словами, звоном посуды по вечерам, детским смехом, бубнением телевизора, паром над чашками с горячим чаем, сладкими пирогами по выходным, шумными застольями по праздникам, украшенной ёлкой на Новый год, душевными беседами на веранде, пестрыми цветами в глиняных горшках, ленивым котом и дружелюбной собакой, суетливыми сборами по утрам и прочими большими и маленькими радостями.

Нолан бросил взгляд на рисунки, прикрепленные цветными магнитами к двери холодильника. Четыре человека держаться за руки, над ними голубые облака и яркое солнце. Кривоватые такие рисунки, банальные, но искренние. Тот, кто их рисовал, неумело владел карандашом, понятия не имел о живописи, цветопередаче и пропорциях. Но он точно знал, что хотел нарисовать, что для него было важно в тот самый момент, когда маленькие пальцы брали в руки карандаш из разбросанной рядом разноцветной кучи и старательно выводили линии. И для тех, кто повесил здесь эти рисунки, они были неизмеримо ценнее, чем многомиллионные репродукции известных художников.