Чтение онлайн

Изменение в 1615 году направленности шведской политики, то есть отказ от намерения мирным путем включить Новгород в состав Шведского королевства, немедленно сказалось на денежном деле. В марте 1615 года вес новгородской копейки снижается — из гривенки начинают чеканить не 360, а 390 копеек. Весовая норма копейки при такой чеканке составляла 0,52 грамма; он снизился по сравнению с весом копейки трехрублевой стопы на три четверти новгородской старой почки (около 0,15 грамма). Изменился и внешний вид копеек — для лицевой стороны ее был использован старый лицевой маточник времени Лжедмитрия I с датой НРГI (Новгород 113 = 1605 год), для оборотной — старый оборотный маточник с именем Василия Ивановича.

В выпуске копеек, начиная с 1615 года, явственно сказалось новое отношение шведского командования к Новгороду. Во-первых, уже само сочетание датированного 1605 годом лицевого маточника с именем царя Василия Шуйского, который начал царствовать с 1606 года, свидетельствовало о небрежном отношении к чеканке и нежелании соблюдать хоть какие-то правила русского денежного дела. Во-вторых, вес их стал гораздо ниже нормативного и явно уменьшился не на три четверти, а на целых две старых новгородских почки (вес копеек при этом оказался равным не 0,52 грамма, что соответствовало бы норме, а 0,48 грамма).

И наконец, видимо в 1615 году, шведское командование обратилось к чеканке фальшивых монет. Фальшивые монеты эти были особого свойства. Извлечение выгоды из выпуска их основывалось на массовых операциях по выкупу старых копеек трехрублевой стопы. За них давались новые копейки четырехрублевой стопы. Все копейки, доселе находившиеся в обращении, несшие имена Ивана, Федора Ивановича, Бориса Федоровича, Дмитрия Ивановича, Василия Ивановича и даже Владислава Жигимонтовича, то есть копейки, чеканка которых происходила из расчета 300 копеек из гривенки, население обязывалось менять на новые, с именем Михаила Федоровича, чеканенные по четырехрублевой стопе. На руки сдатчики получали наддачу по 10 новых копеек на рубль старых. Операции по обмену происходили во всех городах Русского государства.

Когда весть об этом докатилась до Новгорода, здесь, как уже говорилось, уменьшили вес копеек, приблизив его к норме четырехрублевой стопы, и тоже начали обмен старых копеек на новые. Тогда же началась чеканка фальшивых копеек, подражавших монетам трехрублевой стопы. Чеканка велась на Новгородском денежном дворе, следовательно, ее никак нельзя отнести к «воровству» отдельных злоумышленников. «Воровскими» снастями была пара наново вырезанных маточников: лицевого с буквами ПС и оборотного с именем Дмитрия Ивановича, но с ними вместе в работе оказался старый новгородский оборотный маточник с именем Василия Ивановича. Это свидетельствует о том, что чеканка фальшивых копеек велась с ведома и, видимо, по распоряжению официальных властей. Вес «воровских» копеек, конечно, стал намного ниже нормативного веса копеек трехрублевой стопы. Выгода от чеканки таких копеек была очевидна — легковесные копейки менялись на легковесные же, но с наддачей, согласно установившемуся порядку обмена старых копеек трехрублевой стопы на новые, четырехрублевой стопы. В казну шведского командования шла двойная прибыль.

Но почему мы, собственно, так настойчиво повторяем, что инициаторами чеканки фальшивых копеек выступали шведы? Разве не могли бы заняться этим прибыльным делом сами денежные мастера новгородского двора? Однако есть веские доказательства, вполне отрицающие их причастность к денежному «воровству». Во-первых, на Новгородском денежном дворе шведы наладили строгий и неукоснительный контроль за чеканкой, который несколько разнился с формами контроля, принятыми на русских денежных дворах. Об этом свидетельствуют сохранившиеся книги новгородского двора за 1613–1617 годы. Когда Новгород в 1617 году был освобожден от Шведской оккупации, в царском указе, направленном на Новгородский денежный двор, специально оговаривалось требование воссоздать прежнюю систему документации монетного производства. И во-вторых, мы имеем личное свидетельство короля Густава-Адольфа о пристальном внимании шведской власти к чеканке монет в Новгороде и недвусмысленные намеки на то, что из чеканки следует извлечь максимум прибыли.

Как известно, король Густав-Адольф находился в военном лагере, раскинувшемся под стенами осажденного Пскова. Сохранилось письмо короля от 28 июля 1615 года, направленное в Новгород, Якову Делагарди, и от 29 июля — шведскому казначейству в Стокгольм. В обоих письмах речь идет о чеканке монет на Новгородском денежном дворе.

В письме к Делагарди король просил прислать в лагерь под Псков с нарочным «несколько чеканенных в последнее время московских денег», а также те монеты, которые выпускались в это время «на монетных дворах Московии» и которые он намеревался «послать в Швецию как образцы». В следующем письме руководителю Государственного казначейства и Счетной конторы содержалась подробная инструкция относительно организации прибыли от чеканки копеек. Во-первых, давалось распоряжение о закупке «двух или трех бочек золота» («бочка золота» была счетным понятием, соответствующим 100 000 серебряных риксдалеров) для чеканки копеек. Необходимость наладить чеканку копеек в России объяснялась тем, что это даст возможность сократить расходы на содержание гарнизонов: «Мы можем с замечательной выгодой покрыть все расходы этими копейками». Копейки должны были чеканиться «из хороших риксдалеров» и должны быть «так же хороши или даже лучше тех, которые чеканят теперь в Москве». Выражалась надежда на то, что новые копейки, изготовленные шведами, найдут широкое применение «не только по всей России наравне с другими, но и в Польше, и в Литве, а также в Данциге, Риге и прочих приморских городах». Определялась цена копеек — 42 копейки за риксдалер (заметим сразу, соответствующая той, по какой в это время покупали талер — «ефимок» — в Москве).

Распоряжение короля о чеканке копеек, подражавших русским, было нарушением монопольного права царской власти на чеканку копеек. Король фактически отдавал приказание о массовом выпуске фальшивых денег. То обстоятельство, что они по качеству не только должны были оставаться такими же, как русские, но и «даже лучше тех, которые чеканят теперь в Москве», нисколько не меняло этого факта — чеканка копеек вне государевых денежных дворов считалась с точки зрения русских властей преступлением. Не меньшим преступлением против экономических законов Русского государства явилось стремление распространять эти копейки за пределами России — как известно, русская монета имела хождение строго в пределах Русского государства. Недопущение вывоза за границу драгоценных металлов в любой форме, в том числе и в виде монеты, было одним из краеугольных принципов политики меркантилизма, которой придерживалось русское правительство.

Нельзя сказать, чтобы король не понимал этого. Видимо, не случайно он просил в письме сохранить в тайне, что закупаемые талеры пойдут на чеканку монеты. Письмо короля содержало еще одно указание, высказанное в очень осторожной форме: не стесняться в выборе средств, позволявших максимально поднять доходы от чеканки. Письмо заключается пожеланием, «чтобы монетная чеканка производилась чем больше, тем лучше, тем большую выгоду мы будем иметь от нее. Так что мы надеемся, что получим то, что просим для Ставки, и сможем таким образом содержать в большинстве мест наши войска без особых вспоможений из Швеции. Но на все это требуется время и терпение. Так где же еще мы сможем найти подобные выгоды? И мы предоставляем вам все полномочия в настоящем деле, в чем подписываемся. Густав-Адольф».

Чеканка монет по стопе 390 копеек из гривенки в Новгороде, по данным книг Новгородского двора, зафиксирована в марте 1615 года. Письма короля датированы концом июля того же года. Вполне возможно, что именно после получения соответствующих инструкций шведские власти использовали предоставленные им полномочия в достижении максимальных доходов от чеканки и снизили нормативный вес копеек с 0,52 до 0,48 грамма (именно такую практическую весовую норму имеют копейки НРГI), а также приступили к выпуску копеек, подражавших выпускам монет трехрублевой стопы.

С начала 1616 года в селе Дедерино начались переговоры между русской и шведской сторонами при участии посредников — представителей Англии. Переговоры длились более года. Требования шведов постепенно снижались; в частности, сумма в 200 000 рублей, которую требовала шведская сторона с России, в конце концов превратилась в 20 000 рублей «деньгами готовыми, ходячими, безобманными серебряными новгородскими» (то есть копейками. — А. М.). В феврале 1617 года был заключен наконец Столбовский мир со Швецией. Шведы возвращали России Новгород, Старую Руссу, Порхов с уездами, Сумерскую волость и Ладогу; Гдов с уездом оставался еще некоторое время у шведов. Но в их руки переходила вся Ижорская земля с городами Ямом, Копорьем, Орешком, с русским побережьем Балтийского моря. К Швеции переходил правый берег реки Наровы с Ивангородом. Россия оказалась полностью отрезанной от Балтийского побережья. Перед русской торговлей на Западе появился прибалтийский барьер. Свободными оставались для русских купцов только побережье Баренцева и Белого морей. Монопольное право на посредническую роль в русской торговле получали города Ревель, Рига, Нарва, Дерпт, Стокгольм, Выборг. В шведскую казну стали поступать значительные доходы от обложения всей балтийско-русской торговли.

Не довольствуясь теми долговременными прибылями, которые сулил шведской стороне Столбовский договор, шведы, как уже говорилось, получили единовременно в качестве контрибуции 20 000 рублей русскими деньгами. Но и этого показалось мало.

Ижорская земля, где торговые отношения были весьма развиты, перешла в шведское владение. Однако русское местное население не желало пользоваться иноземной монетой — шведскими риксдалерами и их фракциями, хотя было хорошо знакомо с ними как с одной из разновидностей товаров — монеты здесь продавали и покупали, как серебро. Выход шведы нашли самый простой. Они вывезли с Новгородского двора целую станицу — артель денежников во главе со старостой Нефедкой («Нефедку с товарищи») и заставили их чеканить русскую монету. Условия мирного договора предусматривали «никаких дел и книг и иного ничего не вывозить и людей сильно не вывозить». Шведы действительно оставили на денежном дворе все старые маточники в неприкосновенности (о чем свидетельствовала опись, составленная в 1617 году на Новгородском денежном дворе), но остальные условия договора беззастенчиво нарушили: вывезли людей, печать Новгорода Великого, документы. Естественно, они также вывезли с денежного двора все компрометирующие их улики: книги, затем оказавшиеся в Стокгольмском архиве, где они хранятся по настоящий день, и пару маточников, предназначенных для организации чеканки фальшивых копеек трехрублевой стопы. Так как в составе вывезенной станицы не оказалось резчика монетных чеканов, шведы захватили с собой чеканы, снятые с маточников, которыми непосредственно чеканили монеты. Чеканы были переделаны на имя Михаила Федоровича, и ими «Нефедка с товарищи» начали чеканить «в Свее» (в Швеции) деньги. Об этих незаконных действиях шведских властей говорилось во время прибытия посольства из Швеции, явившегося в Москву в 1618 году для ратификации Столбовского договора. «…Искони не бывало, что государю вашему денги чеканить в своем государстве великого государя нашего царского величества имянем, мимо своего королевского имяни», — заявили шведскому посольству. В Москве потребовали, чтобы «государь свейский Густав-Адольф король по договору полномочных своих послов Якова Делагарди с товарищи ноугороцкого государства печать и денежные чеканы и денежных мастеров и иные дела, что будет после договору из Великого Новагорода и из иных городов вывезено, сыскав, велеть прислать назад».