Чтение онлайн

– Справишься? – Валле протягивает мне пешню. Тупой конец весь в крови, и я качаю головой.

– Хочешь съесть рыбу – придется ее убить. Если не можешь убить ее пешней, тогда растопчи.

Я киваю, развязываю мешочек с сахаром и сую в рот два последних кусочка. А потом подхожу к гольцу, который бьется на льду.

Рыбу мы едим, когда над озерцом уже сумерки. Мы сидим на шерстяном одеяле; мне тепло и внутри, и снаружи. Потрескивает огонь, вкусно пахнет гольцом – примерно как когда я поджариваю яйца на плите. Вкус у розовой мякоти маслянистый, голец совсем не похож на яйца. Я ем не потому, что мне хочется, а потому, что так наказали Старейшины.

Размозжить гольцу голову оказалось не труднее, чем насадить червяка на крючок, но у меня до сих пор комок в животе. У гольца были настоящие глаза, я видела, как в них угасала жизнь, когда я топтала его. Потом он лежал мертвый, ожидая, когда его почистят, и глаза у него подергивались белым тонким льдом.

Валле дает мне выпить чего-то крепкого, острого и сладкого; от напитка внутри делается тепло и спокойно. Меня клонит в сон. После еды я ложусь на одеяло и закрываю глаза.

В последний раз мы с Ингаром касались друг друга на заброшенном хуторе почти полтора года назад; я тогда лежала на одеяле примерно так же, как лежу сейчас. Мне снова кажется, что он там, сзади, словно я навсегда сохранила в памяти те прикосновения.

От приятного спокойствия и тепла я погружаюсь в собственные мысли, и когда Валле начинает говорить со мной, его голос звучит словно издалека.

– Помнишь, я говорил, что о наших сегодняшних делах никому нельзя рассказывать? Обещаешь не рассказывать?

Я приоткрываю глаза и в эту щель вижу смутную фигуру – он сидит по ту сторону оставшихся от костра углей.

– Обещаю, – бормочу я.

– Тебе скоро восемнадцать, ты взрослая женщина, – продолжает Валле. – Аста больше не может иметь детей, а Ингар умер. Теперь это наш с тобой долг…

Как приятно лежать, дремать.

Если я смогу сейчас заснуть и увидеть во сне Ингара, то, когда проснусь, у меня на глазах останутся сонные слезки. Я собираю их в чашку, что стоит дома под кроватью.

– Стина, ты слушаешь?

Я начала собирать желтоватый налет, который по утрам, после сна, остается в уголках глаз. Чаще всего мне снится Ингар, и если собрать много золотисто-желтых сонных слезок, они превратятся в большое семя, которое можно будет где-нибудь посадить.

Из семени родится дерево, разрастется, станет большим и пышным. Я назову это дерево Тинтомара.

– Наш долг – сделать так, чтобы деревня выжила, – говорит откуда-то издалека отец Ингара. – Так-то… Хорошо бы ты поняла, насколько это важно.

Дерево принесет плоды, какие-нибудь стеклянные яблоки, я стану есть по яблоку в день, и Ингар будет пребывать во мне, пока мы с ним не станем единым целым.

Пока мы с ним не станем animal coeleste – божественным животным.

– Ложись на живот, Стина.

Я чувствую пальцы у себя на поясе; руки переворачивают мое тело, и голова кружится, кружится.

Не руки Ингара поднимают мне голову, затыкают рот тряпкой, завязывают ее тугим узлом на затылке. Не руки Ингара задирают мне юбки.

Я знаю, что это неправильно, но ничего не могу с этим поделать.

Стокгольм, как всегда, заспался после Мидсоммара. Сотни тысяч жителей отмечали праздник за городом, но безлюдные улицы и парки все равно пропахли похмельем. Для кого-то короткая ночь незаметно перетекла в день; там и сям виднелись группы людей, которым было абсолютно неважно, восемь утра сейчас или восемь вечера. Сегодня, как первого января, пиццы будет продано без счета.

Полицейское управление наполовину вымерло: вчера служащие засиделись допоздна, и сегодня утром в отделе Жанетт Чильберг пустовали два кабинета из трех. В гараже стояли машины без маркировки на любой вкус, и Жанетт выбрала две лучшие. Предоставив Шварцу вести белый “вольво”, она устроилась на пассажирском сиденье с документами на коленях. За ними в черном “мерседесе” ехали Олунд и Оливия. Через час к ним присоединятся еще три человека: восемнадцатилетний парень с провалами в памяти, сопровождающий его надзиратель и психолог Луве Мартинсон. “Мерседесу”, по настоянию Луве, предстояло ехать дальше на север, до самого Свега в Херьедалене.

– Владельца фирмы в Фалуне зовут Эрланд Маркстрём, – сказал Шварц.

– Да, вижу. – Поверх прочих документов на коленях у Жанетт лежала распечатка с информацией, которую смогло предоставить Регистрационное бюро Швеции об АО “Инсектум Далекарлия”. Шварц созвонился с владельцем, договорился о встрече, и теперь Жанетт со Шварцем направлялись в Фалун.

– Значит, у них со склада ничего не украли? – спросила Жанетт.

Шварц покачал головой.

– Но ведь оборот ядов вроде “урагана” должен строго регулироваться? – Жанетт нашла среди распечаток нужные изображения. Несколько зернистых фотографий демонстрировали пропитанные ядом картонные пластинки в жестянках, наводящих на мысль о консервах.

– Когда я разговаривал с этим Эрландом, мне показалось, что банкротство его доконало, – сказал Шварц. – Может, у него сил не было за всем следить… Но как он умудрился не заметить, что у него служебный фургон угнали?

– Позаимствовали, – поправила Жанетт, когда они поворачивали в сторону моста Кунгсбрун.

Синий минибус, на котором Владимир пытался увезти Клару и на котором он, вероятно, покинул место убийства Лолы Юнгстранд, по какой-то причине вернули. Зачем такие сложности? Жанетт задумалась. Конечно, если преступнику надо любой ценой скрыть, что он проник на склад и украл яд, он постарается оставить все, как до преступления, но риска ему при этом не избежать.

С высоты моста вода в озере, освещенная ярким солнцем, казалась коричневатой. На кольцевой развязке Шварц повернул налево, к парковке перед прокуратурой.

– Вперед, – сказал он, кивнув на серое каменное здание. – Заходим.

Жанетт и Шварцу предстояло убедить дежурного прокурора выдать судебный ордер на отслеживание телефонов Пера и Камиллы Квидинг.

Жанетт закрыла папку, содержавшую документы о фирме, занимавшейся истреблением вредителей, и яде, который она при этом использовала. В сумке у Жанетт была еще одна толстая пачка документов – дело детоубийцы, которого в настоящий момент следовало считать невиновным. Расследование проводила норвежская полиция.

Человека, которому вскоре будет вынесен оправдательный приговор, звали Сантино Санчес. В 2005 году его приговорили к тюремному сроку за убийство четырехлетнего сына.

Но сын Сантино был жив и находился сейчас в Новой Каролинской больнице в Сольне. Этим летом ему исполнится девятнадцать.

Луве сидел в одной из огромных комнат для ожидания. Удивительно, какое просторное помещение, как много воздуха: потолки словно в замке, а между сидений могла бы проехать легковая машина. Луве сидел здесь совсем один, отчего ощущение пустынности только усиливалось, а тот факт, что другие больницы Стокгольма переполнены, казался дурной шуткой.