Чтение онлайн

Луве откинулся на спинку удобного кресла, подключил к телефону наушники и стал слушать последнюю из вчерашних записей.

Зазвучал голос Лассе.

“Ты порезал себе руку осколком стекла. Зачем?”

Сам Луве предпочел бы об этом не спрашивать: заданный людям, которые пытались покончить с собой, такой вопрос может принести больше вреда, чем пользы. Но ответ, хоть и несколько загадочный, прозвучал сразу и был отчетлив.

“Хотел домой в голове, вернуться домой, потому что я так много хочу тебе рассказать”.

Как мантра, подумал Луве.

Кому он хочет рассказать? Кто этот или эта “ты”?

Они несколько раз задавали этот вопрос, но ответа не получили. А вопросы о возможных побоях или заточении только заставили мальчика замкнуться и уйти в себя.

“Где ты нашел документ с датой твоего рождения?”.

Вопросы снова задавал Лассе.

“В коробке”.

“В какой коробке?”

“Она была дома”.

“А где дом?”

“Хотел забыть и забыл… Жалко забыл, так хочется назад… По дороге на север, железная повозка, улей…”

Слово “улей” мальчик произнес шепотом, почти неслышно. Луве отмотал назад и прибавил громкости.

“По дороге на север, железная повозка, улей… Так много рассказать Нино…”

Нино?

Луве остановил запись, достал блокнот и записал новую информацию. В общей сложности записи занимали с десяток страниц, причем повторяющиеся слова и выражения Луве подчеркивал.

Он снова включил запись и на этот раз услышал собственный голос.

“О каком улье ты говоришь?”

Луве вдавил наушники-пуговки поглубже в уши и прислушался к тишине, последовавшей за вопросом. Потом пальцы что-то простучали по изголовью кровати.

Очень осторожно, едва слышно.

Какая-то мелодия?

Потом снова послышался хриплый юношеский голос.

“Белый улей… Красный дом… Яблони, черная смородина, малинник, дама в белом… Я ел мед… Север, Свег… Улей найти легко… Дальше труднее”.

“Почему труднее?”

“Лес, лес, лес… Дорог нет”.

“Ты хочешь, чтобы мы поехали туда?”

“Вы и я… Железная повозка”.

Зашуршала бумага: Лассе достал фотографию Владимира и показал юноше.

“Знаешь, кто это?”

Молчание, нерешительное постукивание по спинке кровати. Луве вспомнилось лицо мальчика.

В помрачневшем взгляде безошибочно читалась ненависть.

И этот взгляд сказал все.

“Забыл… Уберите. Не хочу видеть”.

Снова постукиванье, последнее. Мальчик снова замкнулся.

Луве все еще листал блокнот, когда в комнату вошли Нильс Олунд и Оливия Йенсен; одновременно из лифта показался Ларс Миккельсен. Все поздоровались, и Олунд широким жестом указал на пустой зал.

– Здесь все равно никого нет, так что предлагаю начать. – Он повернулся к Луве. – Можете подвести итог вашему разговору с парнем? Лассе нам рассказал, что вчера выяснилось.

Лассе сел рядом с Луве. Олунд и Оливия устроились на скамейке напротив.

– Я, честно сказать, не могу объяснить, почему он так говорит, – начал Луве. – То ли утратил речевые навыки после долгой изоляции, то ли его способ изъясняться связан с черепно-мозговой травмой. Амнезия привела к некоторой афазии. А возможно, мы имеем дело с комбинацией причин.

– И как она проявляется?

– Если это афазия, то не хрестоматийный пример. Вообще афазия бывает моторная, то есть у человека трудности с выражением мыслей и чувств словами, и сенсорная. При сенсорной афазии у человека возникают трудности с усвоением информации в устной и письменной форме. Я не вижу у него проблем с усвоением информации. Свои мысли он тоже вполне в состоянии выразить, хоть с помощью ключевых слов, хоть сокращенными фразами, которые чем-то напоминают короткие заметки. При афазии человеку редко удается найти нужное слово, но я не исключаю, что наш парень не способен подобрать слова просто потому, что он их не знает, никогда не слышал.

Луве привел и пример: “железная повозка” могла означать машину или поезд. Олунд о чем-то задумался.

– Но Владимира он помнит? – Олунд посмотрел на Лассе, а потом снова на Луве. – Вы уверены, что он его узнал?

Оба кивнули.

– А что он говорил во сне? – спросила Оливия.

Луве взял в руки блокнот.

– Я многого не расслышал, но могу прочитать довольно связный отрывок… – Он открыл блокнот и стал читать: – “Медведица позволила мне спать… улей… нож… свинцовая пуля… косуля… лосиха… лосенок… морошка… всегда здесь, сказал я… мы просто гости… утренняя звезда… найти дорогу назад… время… не прямая дорога, говорю я… лабиринт…”

Луве закрыл блокнот. Оливия затрясла головой:

– Ничего себе “довольно связно”.

– Он связно говорит о природе. И еще: когда он бодрствует, то тоже обращается к какому-то “ты”. Могу предположить, что он, возможно, жил с кем-то там, в глуши… Хотя, конечно, только предположить.

Олунд повернулся к Луве.

– Мы установили его личность. И настоящее имя. Сегодня утром получили информацию от норвежской полиции… – Он достал из кармана какие-то бумаги. – Родился в больнице Святого Олафа в Тронхейме, мать норвежка, Аасе Брингерд Ховланд, отец Сантино Санчес, гражданин Колумбии.

Олунд вручил бумагу Луве и сказал:

– Его зовут Нино. Нино Ховланд. А документ, который вы держите в руках, – свидетельство о его смерти.

Встреча в прокуратуре вызвала у Жанетт воспоминания о событиях, имевших место десять лет назад и ставших, как ей теперь казалось, отправной точкой нового этапа ее жизни. Этапа, который до сих пор не окончился.

Жизнь, часть вторая, думала Жанетт, спускаясь по лестнице в кабинет техников-криминалистов. Фаза одиночества, печальное продолжение.

Утром они с Шварцем навестили прокурора, который когда-то вел дело, познакомившее Жанетт с Софией Цеттерлунд. Сам факт существования этого человека делал воспоминания о том времени по-новому яркими.

Одолев последний пролет, Жанетт протащила карточку через считывающее устройство и стала ждать, когда откроется дверь. Она думала о Софии. О теплом взгляде – манящем, открытом и любящем. О взгляде, в котором под конец появились пустота и холод.

И о ее последнем сообщении, состоявшем из одного слова: