Чтение онлайн

— Я не хочу так. Я не хочу лечиться. Может быть, мне нравится эта болезнь!

— Она называется «первая любовь», и она проходит. Хотя иногда оставляет в душе глубокие рубцы, которые кажутся незаживающими.

— Что же мне делать, учитель?

— Тебе? — Он усмехнулся. — Ничего. Ты сделал все, что мог, и сделал все правильно. Тебе даже удалось невозможное — оставить за собой последнее слово.

— Все же вы подслушивали…

— Предположим, я проходил мимо по своим делам… Теперь эта девочка впервые узнала, как самой оказаться брошенной. Даже если она не поняла этого сейчас — спустя какое-то время она с изумлением обнаружит, что это не она сделала выбор, а ты. Может быть, она станет мудрее и человечнее. А может быть, ничего с ней и не случится. Может быть, она попытается вернуться к тебе, чтобы затем уже самой бросить тебя. Этого я боюсь больше всего. Потому что люблю тебя всей душой, как сына, и понимаю тебя всем сердцем, как брата по несчастью. Мы умные, образованные, впитавшие в себя всю вековую мудрость человечества, могучие и огромные, как северные мамонты… мы беспомощны перед женщиной. — Учитель Кальдерон вздохнул.

— Только не делай ошибок сверх необходимой меры, мальчик, — прибавил он строго. — Даже если сердце твое обливается кровью, не давай выхода чувствам. Будь спокоен и хладнодушен. Сделай вид, что примирился с утратой. Отвечай на ее слова ровно, приветливо и безучастно, и ни за что не обращайся к ней первым. Не нужно переигрывать, не нужно провоцировать ревность… одновременно навевая беспочвенные грезы той же бедняжке Эксальтасьон. Не тряси головой, я знаю, что у тебя были такие намерения! Всего лишь отстранись. Это трудно, я знаю. Воспринимай это как испытание мужской доблести. И, поверь, спустя короткое время ты даже начнешь получать удовольствие от собственного страдания… О, я отдаю себе отчет, что Тита давно уже осведомлена обо всех наших уловках. Но сами догадки о том, притворяешься ли ты или вправду к ней охладел, могут оказаться для нее невыносимым испытанием. И тогда…

Я не удержался и мрачно добавил:

— Рад слышать, что к тебе возвращается чувство юмора, — заметил учитель Кальдерон. — Это верный признак того, что ты стоишь на пути к исцелению. Все еще впереди, мой мальчик. Ничего еще не решено. Я мог бы… — он помолчал, задумчиво глядя в темные небеса. — Да, я мог бы тебя провести по всем кругам любовной игры, как Вергилий. Под мою диктовку ты сумел бы вернуть себе Титу, даже на время влюбить ее в себя. В конце концов, она всего лишь неопытная девочка, возомнившая себя совершенно взрослой. А я старый человек, которого без числа любили женщины, покидали женщины и вновь подбирали женщины. Кое-чему я все же, надеюсь, научился. Формальные приемы обольщения, перед которыми не устоит ни одна фемина. Слова, жесты, взгляды… эти психологические аттрактанты, действующие на подсознание… Но! Все это — мнимые победы. Не могу же я вечно руководить тобой, как марионеткой. В конце концов, ты не Кристиан де Невильет, а я не Сирано. Я не могу быть твоим умом, потому что ты и сам неглуп, а ты не можешь быть моей красотой, ибо я гораздо красивее тебя. [29] Однажды все вскроется, и возмездие будет во сто крат ужаснее. И я… уж прости меня, бесцеремонного глупца… совершенно не уверен, что Тита хороша для тебя.

Он потрепал меня по плечу и, отстранившись, спросил испытующе:

— Что ты намерен предпринять в данный момент?

— Лечь спать, — проворчал я.

— Слова не мальчика, но мужа, — сказал учитель Кальдерон с удовлетворением. — Еще я посоветовал бы записать свои впечатления, лучше всего — хорошим старинным стилом на белой бумаге. — Я скорчил кислую гримасу. — А если тебе захочется поговорить еще — ты знаешь, где меня искать.

Я знал. Я мог набрать его код в любое время дня и ночи, и он окажется совершенно готов к беседе по душам. Всецело в моем монопольном распоряжении. Поначалу мне казалось, что учитель Кальдерон занят исключительно мной, да еще, пожалуй, чтением да перечитыванием любимого своего тезки-классика, что нет у него никакого иного дела, кроме меня, и я — единственное обстоятельство, благодаря какому этот красивый и мудрый человек завяз в «Сан Рафаэле». И много позже я с изумлением обнаружил, что был не единственным лоботрясом на его шее. И от меня он наверняка направлялся к близнецам де ла Торре, с которыми у него никогда не было никаких хлопот. Эти двое были помешаны на фенестре, жили фенестрой и могли говорить о фенестре часами. И учитель Кальдерон давно научился компетентно обсуждать эту прежде чуждую ему тему. Потом он наверняка зайдет к Габриэлю Ортеге, тихому ботанику, хлопот с которым не было вообще ни у кого. О чем можно говорить с Габриэлем Ортегой? Например, о свертке зета-пространства топограмм по четвертой и пятой координатам. О преобразовании Д'Арси. О метаморфных геликоидных химерах. То есть, обо всем том, о чем учитель Кальдерон никогда не станет говорить со мной… Интересно, кто я в его глазах? Комплексующий дебил-переросток, требующий постоянного присмотра, чтобы сам же себе не навредил, или… источник душевного отдохновения?

Мне хотелось остаться одному. Я и остался.

Самое удивительное было то, что я ворочался, вздыхал и разнообразно жалел себя, несчастного, но вскорости обнаружил, что беседую о чем-то возвышенном с напыщенными эхайнскими сановниками, вышедшими прямо из стен и разместившимися на всех стульях и креслах моей каморки. И даже не удивляюсь их поразительному сходству с испанскими грандами с репродукций, что были в беспорядке развешаны по комнате. Хотя уже тому, что один из эхайнов напоминал дона Себастьяна де Морра кисти Веласкеса, а другой — отчего-то Петра Ивановича Потемкина работы Хуана Карреко де Миранда (не путать с господином директором!), должно было сильно меня насторожить. (Для справки: первый был карликом, а второй носил пышную неопрятную бороду.)

И дрых я, к своему стыду, как убитый. Переживания переживаниями, а здоровому организму — здоровый сон… Да так, что едва не проспал утреннюю пробежку.

Следующее утро было солнечным. А каким оно могло быть в этой части света в это время года?! Мир не рассыпался в прах, не провалился в тартарары, планеты не сорвались с орбит, и море не вышло из берегов. И хотя этим утром в моей жизни не было Антонии, я не сказал бы, что страдания мои были невыносимы. Впрочем, Антония наверняка заметила бы, наморщив носик: «Эхайн… толстокожий, бесчувственный эхайн…»

Пока я размышлял над завихрениями собственной души, в окно ко мне влез старина Чучо. И голова его была полна прожектами на тему того, как нам поярче и поэффектнее приубрать «Сан Рафаэль» к прибытию «Черных Клоунов Вальхаллы», хотя отсюда до Валенсии путь был не самый близкий, и вряд ли оттуда рассмотрели бы все наши декорации.

Не следует думать, что все эти дни я только и был занят своими переживаниями. Я без большого любопытства изучал науки, с прохладцей играл в фенестру, неохотно купался в море и забывал позвонить маме. Ну, мама-то никогда ничего не забывала… На занятиях нас с Антонией разделяло два-три ряда столов. Она всегда сидела впереди и ни разу, ни разу не обернулась в мою сторону. Мы старательно не узнавали друг дружку.

Что еще… Мурена помирилась с Барракудой. Это походило на смешной старинный ритуал, но обе оторвы отнеслись к нему совершенно серьезно. «Ваше Королевское Высочество, — пролепетала Мурена, опустив глазки и присев. — Нижайше прошу вас простить мою дерзость, которую я имела неосторожность допускать в отношении вас все это время. Виной тому преступное неведение и пагубная несдержанность, с которой я отныне намерена неукоснительно бороться. Молю о снисхождении… Ваша преданная слуга…» — «Извинения приняты, дорогая, — величественно ответила Барракуда. — Ваш проступок не настолько важен, чтобы мы могли придавать ему излишнее значение. Прошу вас, встаньте…» Мы стояли в некотором отдалении, я отчаянно боролся с тем, чтобы не хихикнуть в кульминационный момент, между тем как физиономии моих дружков, того же Чучо, тех же близнецов де ла Торре, были абсолютно непроницаемы, а на глазах красавчика Оскара Монтальбана, чтоб мне провалиться, блестели слезы умиления… Барракуда могла бы подставить руку, но подставила щеку. Мурена шмыгнула носом и чмокнула. Ясно было, что их отношения уже никогда не будут прежними. Но тут уж ничего нельзя было поделать. «Так мы идем купаться или нет?» — спросила Барракуда. Я понял, что все мучительно борются с желанием ляпнуть что-то вроде: «Как пожелаете, Ваше Королевское Высочество». Нужно было поломать паузу, и я ее поломал. С изяществом северного мамонта, знать не знающего, что такое конституционная монархия. «Ага», — сказал я и в нарушение всех норм этикета вскинул инфанту на плечо. Барракуда завизжала. «А меня?!» — заныла Мурена. Уж не знаю, помогла ли моя выходка, но купаться мы все же пошли.

Мурена попыталась помириться и с Антонией. Никто ее к тому не склонял, она сама вбила себе в голову, что должна повиниться. Похоже, ей понравилось быть паинькой… Разумеется, ничего путного из этой затеи выйти не могло. Мурена подкараулила Антонию в Пальмовой аллее после ужина. «Тита… — забормотала она, наигранно пряча глазки. — Мне нужно кое-что тебе сказать…» Антония моментально выпустила все свои иголки, закуклилась и превратилась в аллегорию оскорбленной невинности. «Я поступила низко. Мне не следовало давать волю эмоциям». Антония молчала. «Я вела себя неподобающе. Девушкам не следует драться. Это не повторится». Антония молчала. «Но и ты тоже могла бы не говорить того, что сказала». Антония не реагировала. «Ну, как знаешь…» Антония пошла своей дорогой, а Мурена вернулась к нам, красная не то от смущения, не то от бешенства. Цыпу из себя она больше не корчила, хотя и рук с тех пор не распускала.

Кажется, все мы стремительно взрослели.

Мы сыграли матч отборочного круга Студенческой Лиги против «Бешеных Пингвинов» и выиграли. Без ложной скромности замечу, что это было нетрудно.

В колледже появились три новичка и две новенькие; одна из новеньких, Неле Йонкере, была этническая магиотка, соломенно-рыжая, жутко умная — пожалуй, даже поумнее Антонии! — да вдобавок еще и замечательно певучая. Кто-то пустил пулю, что это дочка Озмы. Половина моих друзей на нее немедленно запала. Другая половина удивлялась моему безразличию… А один из новичков, Горан Татлич, оказался прекрасным флингером и вошел в нашу команду первым номером, как горячий нож в холодное масло, без каких-либо усилий потеснив Оскара Монтальбана.

«Черные Клоуны» не прилетели в Валенсию в конце октября. Это было натуральное свинство с их стороны. Наставники опасались, что в Алегрии начнется бунт. Зато прилетели «Морайа Майнз», причем в самом сильном своем составе. Даже сам Лорд Плант поднялся с одра, чтобы, как в старые добрые времена, от души врезать по клавиатуре. Как выяснилось, один из «майнзов», не то Байрон Джонс, не то Пейдж Хендрикс, был хорошим знакомым отца учителя Себастьяна Васкеса, и тот нажал на все родственные рычаги. Угроза массовых беспорядков рассеялась, как туман, потому что «майнзы», при всем том, что это зрелые шестидесятилетние мужики, были в сто раз круче, чем любой из новомодных кумиров. И выступили эти живые монстры не где-нибудь на стадионе, или в концертном зале на двадцать тысяч мест, а на плавучей платформе в Пуэрто-Арка, что на одну ночь превратило наш тихий остров в осажденную крепость. «Небо — не море, небо должно гореть!» — орала вся Алегрия.