Чтение онлайн

Нерешительные люди постоянно задают мне вопросы о своем страхе, о некой границе, которую им предстоит пересечь. Просто закрой глаза и прыгни, это еще никому не повредило.

То, что сейчас тебе кажется безумием, со временем ты сочтешь величайшим здоровьем в мире, потому что это безумие божественно. Ты с такой радостью танцуешь, поешь и молишься, что становишься абсолютно бдительной. Эго исчезает, ум исчезает, сгорает весь мусор, который лежал в тебе. Остается только чистое золото очень высокой пробы. Вот твое подлинное бытие. Ты сможешь предложить Богу в дар только это.

– Достаточно, Вимал?

– Да, Раджниш.

Раджниш, скажи, разве это не любовь? Ибо за слезами отсутствия пребывает безмятежная память как постоянное присутствие в моем центре. Всегда, всегда в центре моего сердца, моих стоп, всех направлений земли, слова и безмолвия, объятья и песни, но более всего в центре моей печальной улыбки, которая порой затмевается страстью. Скажи, разве это не любовь? Я кричу: «Вы негодяи!» Ибо я не могу спокойно видеть, как они затыкают тебе рот и сковывают тебе ноги. Скажи, разве это не любовь?

Сарджано, мне вспомнилась одна замечательная статуя Гаутамы Будды, которую мне прислал из Японии один мой друг. Эта статуя была не обычной. Она представляла собой самурайскую концепцию Гаутамы Будды. В одной его руке был зажат горящий факел, а другая рука удерживала обнаженный меч. Эта красивая статуя была удивительной, потому что одна половина лица Будды словно освещалась факелом (она была спокойной, безмятежной, мирной), а другая половина лица Будды была такой же острой и угловатой, как меч в его руке.

Тишина также может быть песней. Любовь также может быть мечом.

Эти великие переживания жизни (тишина, любовь, блаженство) не ограничены лишь одним значением. Они включают в себя все цвета радуги, все оттенки между белым и черным цветом. Любовь может быть мягкой как роза, а любовь - твердой, как пуля. Все это разные аспекты этих явлений. Нужно помнить только одно: они берут начало в пространстве любви. Ваша революция должна происходить из пространства любви. Тогда это уже совсем другое явление. Любовь перестает быть политическим явлением и переходит в духовное измерение.

Сарджано, я понимаю, что ты слишком сильно любишь меня. Ты не можешь видеть, как религии, организованные религии мира, поступают со мной. Ты не можешь терпеть их нападки, твоя любовь не в силах вынести все, что политики и бюрократы творят со мной.

Я учу только тишине, учу любить людей. Но со мной поступают так, словно я убийца!

На пресс-конференции в Америке министр юстиции США сказал: «Мы не смогли посадить Ошо в тюрьму, потому что у нас нет доказательств того, что он совершил преступления». И тот же самый человек в федеральном суде предъявил длинный список преступлений и стал угрожать моим адвокатам, шантажировать их. Адвокаты приходили ко мне в тюрьму. Эти люди были глубоко огорчены, хотя они были профессиональными адвокатами и сочувствовали мне меньше, чем ты.

Но эти двенадцать дней в американских тюрьмах... Меня заключили в тюрьму без ордера на арест. Судьи не разрешили мне даже сообщить моим адвокатам о том, что меня арестовали. Мне даже не сообщили причину моего ареста. Сначала меня привели к женщине-судье. Три дня прокурор искал причины для моего задержания, но так ничего и не нашел. На третий день ему пришлось признать: «Мне не удалось доказать ни одного преступления Ошо, и мне больше нечего добавить». И все же судья не разрешила выпустить меня под залог.

Даже начальник тюрьмы не мог понять, что происходит. Он принес мне мои вещи, так как полагал, что меня отпустят. У них не было ордера на арест, и им нечего было предъявить. Три дня начальник тюрьмы слушал этих людей, но так и не услышал ничего, что доказывало бы мою вину.

Когда мне отказали в освобождении под залог, начальник тюрьмы сказал: «Никогда в жизни я не видел такой несправедливости. Никто никогда не узнает, почему вам отказали в освобождении под залог». Дело в том, что правительственные чиновники стали угрожать судье: «Если ты отпустишь Ошо под залог, то так и останешься судьей штата. Тебе никогда не быть федеральным судьей. А если оставишь Ошо в тюрьме, то скоро жди повышения». По прошествии трех недель ее в самом деле назначили федеральным судьей.

Мои адвокаты видели всю эту возню. Они не могли поверить, что министр юстиции США не хотел начинать разбирательство. Он сказал им: «Мы с вами отлично знаем о том, что Ошо не совершил преступление. Вы победите в процессе. Но мы можем не выпускать его под залог и длить это дело десять, двенадцать лет... Поэтому вам нужно выбирать. Если вы настаиваете на разбирательстве, то не вините нас. Вы победите, но только через двенадцать лет отсидки Ошо. Если же вы хотите, чтобы его освободили без суда, тогда признайте хотя бы два каких-нибудь преступления. Я ясно дал вам понять ваше положение».

Двенадцать дней мои адвокаты бегали из одной тюрьмы в другую, потому что меня каждый день куда-нибудь перевозили. Меня гоняли по тюрьмам, стараясь найти какой-нибудь случай, чтобы убрать меня.

Меня поселили в одной палате с человеком, который умирал от СПИДа. Эта камера была предназначена для двоих заключенных, но полгода никто кроме того больного не жил в ней, потому что врач приказал сделать ее одиночкой. Но меня поселили в ней. В камере стояли врач, начальник тюрьмы, судебный исполнитель, и тут человек, который лежал на смертном одре, сказал мне: «Ошо, ты меня не знаешь, но я видел тебя по телевизору и проникся к тебе симпатией. Не оставайся в этой камере. Стой у двери, потому что я болен СПИДом, скоро я умру. Они нарочно поселили тебя здесь, полгода у меня не было соседа. В этой камере все заражено. Стой у двери и барабань в нее. Тебе все равно откроют, если ты будешь несколько часов стучать в дверь».

Прошло около часа, и пришел начальник тюрьмы. Я сказал ему: «Полгода у этого человека нет напарника. Он умирает, в том и сомнения нет. Зачем вы затолкали меня в эту камеру?»

Меня тотчас же переселили. Им нечего было ответить мне. Я спросил врача: «Вы наверняка давали клятву Гиппократа, обещали спасать людям жизнь. У вас нет ни стыда, ни чести. Вы присутствовали при моем вселении в ту камеру. Вы не разрешали даже убийцам селиться там, но даже не заикнулись о моей участи».

«Мы ничего не можем поделать, - ответил он.
– Из вышестоящей инстанции поступило распоряжение косвенными методами свести вас в могилу. Нам сказали, что в случае вашей смерти нам ничего не будет».

Когда меня перевезли в следующую тюрьму, прямо посреди ночи судебный исполнитель потребовал от меня подписаться именем Дэвид Вашингтон.

«Меня зовут иначе», - сказал я.

«Нам все равно, - ответил он.
– Из более высокой администрации мы получили приказ, согласно которому вам нельзя подписываться в анкете собственным именем. В тюрьме вы будете жить под именем Дэвид Вашингтон».

Я сказал: «Я заметил на вашем пальто красивую нашивку с надписью “Департамент Правосудия”. Снимите хотя бы пальто. Разве это правосудие? Неужели вы считаете меня абсолютным болваном, не способным понять, куда вы клоните? Если я подпишусь каким-то Дэвидом Вашингтоном, вы просто убьете меня, и тогда никто не сможет найти меня, потому что, согласно документам, я не переступал порог этой тюрьмы. Я не собираюсь подписываться чужими именами. Но если вы устали, что неудивительно, так как сейчас глубокая ночь, а вы весь день работали, тогда вы можете оставить меня прямо здесь, на скамье, в конторе. Я подожду. Или вы сами можете заполнить анкету, а я подпишу ее».