Чтение онлайн

Женские ролевые модели с каждым месяцем становятся разнообразнее и успешнее, но в отношении них нам нужно задаться одним вопросом: можно ли назвать то, что мы читаем и говорим о них, «журналистским материалом»? Или это обычное свинство мировых СМИ?

Я думаю, что у меня поликистоз яичников. Поэтому я иду на ультразвук. Я уже трижды обращалась к своему врачу с симптомами «угревая сыпь, утомляемость, увеличение веса, нарушение менструального цикла», и он послал меня на ультразвуковое исследование.

Судя по симптомам, я беременна, скажете вы? Но я сдавала анализ шесть недель назад и получила отрицательный результат, и теперь врач дает мне такое же направление. Я съедаю на завтрак две банки консервированных ананасов и плачу при виде удручающего зрелища на экране. Конечно, я беременна. Но первый анализ этого не показал! И я еще кормлю грудью. Я не хочу быть беременной. Нет-нет, все это неправда.

Я лежу на кушетке. Изображение проецируется на стену, чтобы я могла видеть, что у меня внутри. Я понятия не имею, как выглядят поликистозные яичники, но ожидаю увидеть круги, похожие на кислородные пузырьки. Или, может быть, что-то больше похожее на внутренности: какие-то уплотнения; скопления чешуек.

Медсестра моет руки, готовясь к обследованию. Сейчас на экране нечто наподобие вида с палубы океанского лайнера ночью. Темное, черное пространство с редкими вкраплениями света. Неподвижное.

Но как только ультразвуковой датчик прижимается к моему животу, это как прыжок через гиперпространство: целая солнечная система взрывается жизнью. Линии и спирали, почки и кишки. Луны с вращающимися малыми планетами. А в центре нечто потаенное, глубокое, скрытое – пульсар. Сигнал. Тикающие часы.

Сердцебиение.

– Вы беременны! – бодро говорит медсестра. Медсестрам, наверное, положено сообщать это бодро. Они всегда так и делают – даже если пациентка бледнеет, громко чертыхается и начинает трястись.

Она прикладывает к экрану измерительную ленту, проделывает расчеты.

– Я бы сказала, что у вас около 11 недель, – говорит она, вдавливая ультразвуковой датчик в мой живот.

Это действительно плод – больше ничто другое не выглядит как плод. Изгиб позвоночника как бледный полумесяц. Череп словно шлем астронавта. Черные немигающие глаза креветки.

– Боже мой, – говорю я ребенку. – Какое же это безобразие.

Я уверена, что это мальчик – сын, которого я всегда хотела. Его появление так ошеломляюще – так скоропалительно и драматично. Та-да! Так внезапно. Так театрально. Полнейшая секретность подготовительных работ, и вот он выскакивает, готовенький, на телеэкране, как будто это чертово шоу Паркинсона или что-то в этом роде.

А до чего удачлив! Этому парню явно повезло – у нас только один раз был незащищенный секс, ночью на Кипре, в те 20 минут, когда обе девочки спали. Он всю жизнь будет везунчиком, будет срывать банк в рулетку и находить друзей-миллионеров в очереди за продуктами. Он откроет золотое месторождение с первой промывки и найдет настоящую любовь в первый же день, когда решит остепениться…

– Я не могу тебя оставить, – говорю я ему с печалью. – Мир провалится в тартарары, если у меня появишься ты.

Потому что я ни на секунду не допускаю мысли, что должна рожать этого ребенка. У меня нет дилеммы, нет страшного выбора – есть спокойное, уверенное знание, что я не хочу сейчас еще одного ребенка, точно так же, как я точно знаю, что не хочу идти походом на Индию, стать блондинкой или стрелять из ружья.

Этимя снова заниматься не собираюсь – не собираюсь еще на три года превратиться в источник жизнеобеспечения для существа, которое плачем призывает меня, восстает против меня и знает, есть только одно место в мире, где становится легче, если что-то болит, – мой живот, и видит сны, в которых оно снова внутри меня. У меня есть две девочки, которых я обожаю. Я сдуваю с них пылинки, слежу за всем, что они делают, ревнивым взглядом, и это все, чего я хочу.

Раньше я боялась их смерти. Автомобиль! Собака! Море! Микробы! Пока не поняла, что это никакая не проблема: пока их будут везти на тележке в морг, я запущу руки в их грудные клетки, выну сердца, проглочу и рожу их снова. Они никогда, никогда не умрут. Я сделаю все для этих девочек.

Но для этого ребенка я сделаю только одну вещь – как можно быстрее, пока не стало слишком поздно.

Я благодарю медсестру, вытираю гель с живота и иду позвонить.

В 2007 году обозреватель The GuardianЗои Уильямс написала весьма здравую, замечательную статью о том, почему женщины считают обязательным предварять разговор о своих абортах заявлением: «Конечно, это огромная травма! Ни одной женщине это решение не дается легко».

Хотя у нас либеральное общество, рассуждала она, аборт негласно считается дурным поступком, однако милосердное государство полагает необходимым обеспечить правовую и медицинскую поддержку этого поступка, чтобы отчаявшиеся женщины не наделали еще больших бед, «обращаясь к Вере Дрейк».

Аборт никоим образом не воспринимается как верный выбор, в отличие от любой другой операции по устранению потенциально губительного для жизни состояния. Женщины никогда не станут публично говорить о своих абортах с облегчением и благодарностью. Вы нигде не купите открытку с пожеланием «Удачи в приеме постинора». Люди не склонны шутить по этому поводу, хотя существуют уместные шутки на самые спорные темы, в том числе о раке, Боге и смерти.

Кроме того, сама «неправильность» этого поступка имеет разную степень. Есть «хорошие аборты» и «плохие аборты» – как в скетче Криса Морриса в «Особом взгляде», про «хороший СПИД» и «плохой СПИД». У больных гемофилией, которые получили вирус при переливании крови, «хороший СПИД», и они заслуживают сочувствия.

А у гомосексуалистов, которые подхватили вирус от случайных половых связей, «плохой СПИД», и на них сочувствие не распространяется.

Изнасилованная девочка-подросток или мать, жизни которой угрожает беременность, – делают «хороший аборт». Они тоже не станут говорить о нем публично или ждать поздравлений от друзей, но хотя бы выйдут из трудного положения без позорного клейма.

На другом конце спектра – «плохие» виды абортов: повторные аборты, аборты на поздних сроках, аборты после ЭКО и – самое ужасное – аборты женщин-матерей.

Наш взгляд на материнство все еще настолько идеализирован и замутнен розовым туманом – мать, нежная дарительница жизни! – что, если мать отказывается давать жизнь еще одному существу, ее поступок кажется неприличным.

Ведь матери должны притворяться, что они любят и защищают всякую жизнь, на какой бы стадии возникновения или предположительного существования она ни находилась. Они обязаны – верим мы в глубине души – давать, давать и давать эту самую жизнь, пока не свалятся замертво. Лучшая мать – идеальная мать – вынашивала бы каждого ребенка, которого зачала, как бы это ни было разрушительно или губительно для нее, потому что ее любви хватило бы для всех и каждого.

Женщины, решившие сохранить беременность, поставившую их жизнь под угрозу («Врачи сказали мне, что еще одна беременность меня убьет, – но вот малыш Уильям!»), преподносятся в журнальных статьях как достойные восхищения. Вот оно, ходячее олицетворение любви и семейных уз, благодаря которым и жив мир в своем неисчерпаемом многообразии.

Как будто сама суть женщины – способность к бесконечной самоотверженной любви!

Знаете, я этой гипотезы не разделяю! А разделяю скорее одну древнюю, в сущности элементарнейшую и с богословской точки зрения антихристианскую идею. Один из главных вопросов, связанных с абортами, – когда начинается «жизнь» плода. Подразумевается, что если сделать аборт до того, как начнется «жизнь», то это будет «правильный» вид аборта. Однако и естественные науки, и философия до сих пор бьются над определением того, что есть начало «жизни», так не лучше ли начать дискуссию совсем с другого конца? Если беременная женщина имеет власть над жизнью, почему она не должна иметь власть и над не-жизнью? Неевропейские культуры знают эту концепцию. Индуистская богиня Кали является и матерью Вселенной, и пожирательницей всего сущего. Она жизнь и смерть. В религии древних шумеров Инанна, богиня секса и плодородия, имеет и другую ипостась – Эрешкигаль, властительницы подземного мира. Ведь это элементарное рассуждение: если женщинам, в соответствии с их биологическими функциями, предписано принимать, предоставлять убежище, выращивать и защищать жизнь, то почему они должны быть лишены и полномочия отнимать жизнь?