Чтение онлайн

— Справедливо. — Эта сучка была права, и я умоляла ее о помощи. — Что под маской, королева Алдерсон?

— Мое лицо. — Она пожала плечами. — То, что от него осталось. Я вижу, после экспериментов Лорана ты осталась невредимой, в основном. — Ее взгляд метнулся к моей лапе.

— В основном, — сказала я. Моя потерянная рука не имела никакого отношения к Железному легиону, но я не видела причин ее поправлять.

Она не боится. Сссеракис казался смущенным. Ни нас, ни того, что происходит. Это не похоже на фанатиков Джозефа. Она не приглушила свой страх слепой безмятежностью. Я думаю, она маскирует его.

Эмпатомантия. Лесрей имела установку на эту ненавистную школу магии. Я спросила себя, нашла ли она способ обратить ее на себя? Способ запретить эмоции, которые она не хотела испытывать.

Жестокость. Я не могу читать ее, Эска.

Я тоже никогда не могла. Одна из многих причин, по которой мы не ладили в детстве. Главная причина в том, что она все время пыталась меня убить.

Мы смотрели друг на друга, как игроки, пытающиеся разгадать ход событий по выражению их лиц. Я продержалась дольше.

— Допустим, я верю тебе, Эскара. — Лесрей начала барабанить пальцами по столу. — Допустим, я верю, что монстр, которого показал нам твой демон, реален. Чего именно ты ожидаешь?

— Твоей помощи в убеждении остальных. Полазийцев, пахтов, гарнов, Торгового союза. Всех. Они не станут слушать меня, но ты… тебе они доверяют. — Я усмехнулась. — Ты им нравишься, хотя я не могу понять почему.

Она перестала барабанить пальцами по столу.

— Я вижу, ты все еще не переросла свою детскую злобу.

— Мою злобу? Ты пыталась убить меня, Лесрей.

Она подняла бледную тонкую руку.

— Признаюсь, я это сделала. Один раз.

— Один раз? — Я могла припомнить, по крайней мере, пять раз.

— Должны ли мы высказать свои претензии прежде, чем сможем двигаться дальше?

— Возможно, могло бы помочь, если ты извинишься. — Да, я была наглой, но в свою защиту могу сказать, что она вытащила наглость из меня. Я не могла смотреть на нее и не чувствовать, как меня притягивает зов пустоты. Я вспомнила, как меня захлестнула волна беспомощности, отчаяния, отвращения к самой себе. Я вспомнила, как поднималась по лестнице на крышу библиотеки, подходила к краю и смотрела на каменные плиты внизу. Я хотела прекратить эту боль. И я вспомнила, как упала в пропасть, и Джозеф в последний момент подхватил меня. Я вспомнила все это, и с тех пор каждый раз чувствовала, как внутри поднимается зов пустоты и возникает необходимость покончить с собой.

— Прекрасно, — сказала Лесрей. Она поспешно отпила глоток вина, и немного его вытекло у нее изо рта под маску, потекло по подбородку. Она быстро вытерла его. — Однажды я пыталась убить тебя, Эскара. Мне жаль. Как поживает Джозеф?

Я нахмурилась:

— Он рыба. Он кубик льда. Он пророк. Зависит от дня. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что он причина, Эскара. Разве ты не помнишь?

Я ничего не сказала, только уставилась в свое вино.

— Я любила Джозефа. У нас было много общего, мы вместе проводили время на занятиях. Мы были друзьями. Он был добр ко мне, когда учителя были недовольны. Когда я была недостаточно сильна, чтобы им понравиться. — Я признаю, что это, безусловно, было похоже на того Джозефа, которого я когда-то знала. — Но каждый раз, когда я приближалась к нему, ты отталкивала меня и забирала его себе.

Я фыркнула и со стуком поставила бокал с вином обратно на стол.

— Я никогда не забирала его себе.

— Нет? Ты спала в его постели, Эскара. Ты повсюду ходила за ним по пятам. Каждый раз, когда кто-нибудь заговаривал с ним, ты встревала в разговор и поворачивала его на себя.

— Это не… — Я замолчала, вспоминая. — Такого я не помню.

Лесрей встала и принялась расхаживать по другой стороне стола.

— Я устала от этого. Да, однажды я пыталась убить тебя. Мы сражались пиромантией, и я пронзила тебя сосулькой. Я знала, что делала, и сожалею об этом. Кроме того, это возымело обратный эффект. Джозеф почти убил меня кинетическим разрядом, а затем провел следующие две недели у твоей постели, исцеляя тебя, в то время как я едва могла двигаться из-за сломанных костей.

— А во все остальные разы? — спросила я.

— Других случаев не было, Эскара, — сказал Лесрей, останавливаясь за своим стулом и кладя обе руки на спинку. — В тот день я усвоила урок, поверь мне. Кроме того, Джозеф после этого не захотел со мной разговаривать. — Она кашлянула и слегка поправила маску.

Все это звучало так разумно. Мои воспоминания о тех событиях были другими, но теперь, оглядываясь назад, я вижу, что они расплывчаты. Мне пришлось усомниться в себе. Была ли я права? Не перепутала ли я? Воспоминания — это такие несовершенные вещи, они со временем тускнеют, и зеленое, при достаточно долгом выветривании, может выглядеть голубым. В конце концов все становится серым. Что я знала наверняка, так это то, что Джозеф был безжалостен, когда его жизни или моей угрожала опасность. Или все это был какой-то эмпатомантический трюк Лесрей?

Никто не манипулирует тобой, Эска. Ужасы тонко чувствуют эмоции, и я бы понял, если бы кто-то, кроме меня, играл с твоими.

— А как насчет зова пустоты? — спросила я.

— Насчет чего? — В ее голосе прозвучало искреннее удивление.

— Голоса… — Я всегда ненавидела говорить об этом. Я ненавижу признавать свою слабость, иногда мне хочется покончить с собой и покончить со всем этим. Но это было ее желание с самого начала. Это было фаталистическое желание Лесрей, а не мое. То, что она вложила в меня. — В библиотеке. Ты применила ко мне эмпатомантию. Ты заставила меня захотеть покончить с собой.

— Что? — Потрясение было неподдельным. Она вцепилась в спинку стула, от гнева и удивления ее лицо слегка нахмурилось. — Я никогда не была достаточно сильна в эмпатомантии, чтобы сделать это, Эскара. Наставники обычно били меня за то, что я была такой слабой в этой проклятой школе. Я могу использовать ее на себе. Я могу использовать ее и почувствовать то, что чувствуют другие. Но я никогда не умела передавать свои эмоции другим.

Правда — упрямый хищник. Ты можешь прятаться от нее, убегать от нее, но она никогда не перестанет преследовать тебя. И когда она, наконец, настигает тебя, она проглотит всю ложь, которая тебя защищала.

Лесрей говорила правду. И после ее откровения мои воспоминания перестроились, словно занавес отодвинулся, открывая мир за окном. Я, наконец, увидела то, от чего пряталась большую часть своей жизни. Я увидела правду о ней, о себе. О Джозефе.

Я была одна в библиотеке, занималась. Волна ненависти к себе накатила на меня так быстро, что у меня не было возможности плыть против течения. Она унесла меня в море и утопила. Лесрей там не было. Но Джозеф был. Он знал, что я делаю. Он последовал за мной на крышу и поймал меня прямо перед тем, как я прыгнула. Он притянул меня обратно, обнял и сказал, что любит меня. И я почувствовала это по нему. Я почувствовала, как он использовал свою эмпатомантию ко мне, чтобы убедить, что любит меня. Это был он. Это все он. Его вина. Его ненависть к себе. Его боль и желание покончить со всем этим. Он все это выплеснул на меня, в меня. Почему? Какой-то неудачный розыгрыш? Потому что он действительно хотел избавиться от меня, но в последний момент передумал? Потому что не смог справиться с отвращением к самому себе и подумал, что я смогу справиться с этим вместо него? Я хотела, чтобы он был рядом, чтобы спросить, накричать на него, избить до полусмерти. Я хотела, чтобы он объяснил, за какое преступление он заставил молоденькую девушку возненавидеть себя так сильно, что она захотела умереть.

Маленькая часть меня всегда спрашивала себя, была ли моя любовь к Джозефу на самом деле моей, или это было то, что он вложил в меня с помощью эмпатомантии. Теперь я спросила себя, была ли моя ненависть к себе на самом деле моей? У меня не было возможности ответить, и я не думала, что хочу это знать. Я не понимала, как ответ может привести к чему-то, кроме как к уничтожению меня.

— Эскара? — спросила Лесрей.

Я все еще находилась в той же холодной, пустой комнате. Простой стол, стулья и пара стаканов — вот и все, что разделяло нас с Лесрей. Я почувствовала себя опустошенной.