Чтение онлайн

— Пап, мне двадцать лет.

— Но ведь не двадцать же один. Я вложил в тебя порядком, девочка моя, чтобы разом слить эти активы в никуда, позволив быть неосторожной. А вдруг с тобой что-нибудь случится?

Так троллит, что совершенно за этой интонацией не понять, что в самом деле волнуется.

— Интересно, что было бы, если б я не позволяла тебе быть неосторожным в свое время, — поинтересовалась в пространство пани Зофья.

— Я мужчина.

— А она женщина. Ну же, Янек, не будь таким косным, как…

— Как?

— Как латимерия, например.

— Не, я целакант. Не костный, а хрящеватый. Редкий вид, вымер сто сорок пять миллионов лет тому назад… Я посажу вас на катер, дамы, потом встречу, ничего особенного. В промежутке можете безумствовать, как вам угодно — без меня. Только звоните!

У него никогда не было паники случайной смерти — ни за себя, ни за ближних. Случайной смерти подвержены все, хищнец ты или живое что. Но, зная теперь, он не хотел, чтоб они стали едой — ни при каких обстоятельствах, он боялся ловушки, аж колотить от одного предположения начинало. Но крутому перцу в полтинник не пристало колотиться напоказ, как припадочной феечке, поэтому держи фасон, Гонза Грушецкий, держи фасон. Нацепи индифферентную улыбочку и фасетчатые очки. И трилби, трилби не забудь.

Он и впрямь проводил. Нормальный человеческий чувак за рулем катера, только и всего. Да, строит глазки Анеле, но это такая мелочь — на общем-то фоне.

Глава 11 О гениталиях ктырей

Строго говоря, вопрос надо было решить вчера — явиться по месту и доложиться. И, возможно, он совершенно напрасно не сделал этого. Гонза ненавидел докладываться, с его точки зрения оно сбивало чистоту эксперимента. Местный энтомолог, Луиджи Строцци, был довольно юн и непосредствен для своей работы, несмотря на пройденную с отличием службу в егерской вертолетной эскадрилье «Калабрия»:

— Надо же! — восхитился он. — Ктырь! Настоящий! Матерый!

— Я попросил бы, — процедил Грушецкий сквозь зубы.

— О, прошу прощения, я… просто никак не ожидал… и вот…

Гонза сжалился:

— А что, такие, как я, редкость?

Строцци еще раз окинул его взглядом — на сей раз очень клейким, въедливым таким, прицельным, безо всякого смущения:

— Лжектырей видел. Еще часто темнушки попадаются.

— А чем лжектыри отличаются от нас?

— Они сравнительно безвредны. Но очень надоедливы. Разводят женщин на секс и деньги, не на душу.

Унизительно, думал Гонза. Скатился за эти годы от ктыря подлинного, но неосознанного, до осознанного лжектыря. А дальше что? Пошлый самец темнушки? Эх…

— А в чем разница? Как вы это видите, Строцци?

— Настоящий темнушка крайне загадочен, лжектырь такой опасный, прям секс.

— А я?

— А от вас, — Строцци помялся, — пахнет ветром и смертью.

Повисла пауза, достаточная для того, чтобы пропустить полбокала белого и пару кусков телячьей печени по-венециански. Но поесть, будем откровенны, он мог и в более приятной компании. В Al Botegon было весело, шумно, немного смрадно, как полагалось в хороших заведениях подобного толка. Запахи жареных креветок, мидий, лука впитывались в волосы и одежду мгновенно и намертво. Это осенью, а летом тут, должно быть, вообще филиал ада для тонко чувствующих. Грушецкий поморщился:

— Строцци, почему здесь?

— Не учуют.

Хищнецы и впрямь отличались более острым нюхом. Но и, правду сказать, пока он не видел ни одного. Хитин видел, а этих нет. И, в общем, не то чтобы горевал о недостаче.

— А есть основания полагать, что могут? Их много?

— Могут-то всегда могут. Не много, но некоторое количество имеется. Если вы про оперативную обстановочку, то в последнее время все спокойно.

— Строцци, тогда что мне тут делать?

— А что вы тут собирались делать, синьор Грушецки?

— Скажите мне как местный, разве в Венеции можно собираться делать хоть что-то? Тут можно только смотреть на красивое.

Строцци ухмыльнулся:

— Принято. Вот и смотрите на красивое. А если оно где-то больше, чем надо, пошло трещинами и уже вылупляется из кладки… дайте знать.

— У вас есть какие-то конкретные наметки? Или мне просто светить лицом в людных местах?

— Скорей, второе. Ловля на живца дает обычно хороший процент попаданий. Вы надолго?

— Дней на десять, проездом.

— Это правда, вы не носите оружия?

— Да.

— Напрасно.

— Я много что делал в жизни напрасно, и ничего, жив. А наибольшую глупость сотворил именно со стволом в руке. Теперь побаиваюсь повторения, знаете ли.

— Но вы понимаете, что это… под вашу ответственность?

— Уверяю вас, я уже брал на себя подобного рода ответственность. Неоднократно. Со мной никогда ничего не происходит. И это удивительно скучно.

— Хорошо. Приглядывайтесь, но имейте в виду, в Венеции многое — не то, чем кажется. И держите связь ежедневно.

Интересно, что сказал бы Новак, знай он, что Грушецкий целит в Венецию.

Но он не сказал Новаку. В конце концов, Пепа и так поимел с него достаточно пользы и чуть-чуть удовольствия.

Польза и удовольствие. Порно уже не работало, проститутки не годились. Во-первых, пан Грушецкий с возрастом стал придирчив и брезглив. Во-вторых, слить, конечно, можно, но его внутренней твари это не давало ровным счетом ничего, купленная самка ктыря не кормила и впрок не шла. Самку следовало завоевывать, ритуалы ухаживания, брачные танцы, вся эта хрень. Работало только добровольное согласие и обоюдно приятный акт. А ведь были еще нюансы… На прямой вопрос Пепа хрюкнул и рекомендовал почитать трактат на сто семьдесят восемь страниц для любителей семейства Asilidae под названием «О гениталиях ктырей», начав с себя, раз уж Гонзу интересует видовой секс и его разнообразие. Что ж, процесс интересовал. Секс — это бессмертие, это та, в которой ты есть, и от этого тебя как бы нет. Господь Бог в неисчислимом милосердии своем поместил бессмертие в самую нелепую точку — секс — и упаковал максимально возможным образом абсурдно. Но ведь работает! Пусть даже и на пару секунд.

Новак глумился, однако вещал:

— Двукрылые любят секс. Невозможно не любить секс, если ты весь год существовал только ради этих двух часов полового акта.

В юности Гонза так и ощущал порою, что живет ради тех самых не часов, но минут, и погоня за минутами отбирала часы, и дни, и дарила адреналин, на который он подсел больше, чем на эндорфин, а окситоцина ему в принципе не доложили при изначальной прошивке.

— Значит, что отличает вас от людей… Запоминай, как должностной устав, повторять не буду. Дары. Специфическое поведение в процессе ухаживания, чтобы liebe поняла, что перед ней самец ее вида, а не человек — ведь внешне они похожи. Спарившись с неправильным видом, liebe не получит потомства. Важно вести себя непринужденно на ранней стадии, потому что ставки высоки, учитывая, что это может быть единственный сексуальный контакт в жизни — в смысле, с партнером своего вида… Непринужденно ты умеешь. Далее… прелюдия примерно как у людей. Совокупление длится около двух часов.

— Мощно. Марафонские дистанции.

— Я думал, ты позавидуешь.

— Я бы позавидовал, но не с кем. Ты же сказал, liebe вымирающий вид, встречаются крайне редко…

— Молодые liebe бывают резкие, поджарые, напоминающие с лица молодых же ктырей, что порой приводит к неловким ситуациям…

— То есть, гомосексуализм опять изобрели не люди?

— Люди вообще ничего не изобрели. Гонзо, мне не нравится, что ты много шутишь.

— В смысле? Я должен рыдать от этой информации?