Чтение онлайн

В горле пересохло, язык словно прилип к небу. Я смотрела на него, умоляя взглядом. Уезжай. Не разрушай тот хрупкий, выстраданный мир, который я построила в этом Богом забытом Заречье. Не трогай мою Марусю. Не смей даже смотреть в ее сторону.

Но он не уезжал. Он стоял, как вкопанный, и смотрел на меня этим своим пронзительным, обжигающим взглядом, словно пытался выжечь всю мою ложь, всю мою боль.

– Я не уеду, – тихо, но твердо произнес он. – Пока не пойму, что с тобой происходит на самом деле.

И в этот самый момент, вопреки здравому смыслу, вопреки всем моим страхам и опасениям, во мне вспыхнула слабая, робкая, дрожащая, но такая чертовски опасная надежда. Надежда, что он все еще что-то чувствует. Надежда, что он приехал сюда не только ради школы. Надежда, что он не просто так появился в моей жизни снова. Надежда, которую я изо всех сил пыталась задушить, затоптать, вырвать с корнем.

Потому что надежда – самое жестокое из всех чувств. Она дает ложную уверенность в том, что все еще может быть хорошо. Она рисует в твоем воображении картины счастливого будущего. А потом, когда ты уже начинаешь верить в это, она безжалостно разбивает твое сердце на миллионы осколков, разбрасывая их по ветру.

Игорь уехал, оставив после себя не только клубы пыли, которые еще долго висели в раскаленном воздухе, но и тягучий, приторный привкус растерянности во рту. Как будто я выпила залпом стакан чего-то приторно-сладкого, а потом забыла запить водой. Я судорожно убеждала себя, что это – конец. Что он наиграется в провинциального благотворителя, как ребенок в песочнице, и вернется в свой отполированный, сияющий, но абсолютно фальшивый мир.

Но Заречье – не мегаполис. Здесь нет места для секретов, нет возможности затеряться в толпе. Здесь все, как на ладони, – обозреваемо, предсказуемо, душно. Уже на следующий день баба Глаша, торговавшая самодельными вязаными носками у сельмага, – этот ходячий деревенский рупор – с придыханием поведала мне, что "гость столичный" снял дом у Пашки-алкаша, – тот, разумеется, пропил уже половину аванса – и вовсю ведет переговоры с директором школы. Причем, судя по ее словам, разговор был серьезный, предметный, с чертежами и сметами. Откуда это все знала баба Глаша, одному Богу известно, но я ей отчего-то поверила.

Я делала вид, что меня это совершенно не касается. Я в отпуске. Имею полное, заслуженное право не думать о проблемах школы, о протекающей крыше, о скрипучих полах, о холодных классах. Пусть разбираются сами. Пусть принимают его грязные деньги. В конце концов, разве не этого я добивалась? Но внутри все клокотало, бурлило, словно в старом заброшенном колодце. Я не могла выкинуть Игоря из головы. Он стал навязчивой, дурацкой мелодией, заедающей, раздражающей, но от которой почему-то невозможно избавиться. Как будто застряла заноза под ногтем – маленькая, ноющая, не дающая покоя.

Я надеялась, что к концу моего отпуска он перегорит. Что ему наскучит возиться с этой деревенской разрухой, с упрямым директором, с вечно недовольными родителями. Что он поймет, наконец, что ему здесь не место. Что он, как и все, просто уедет.

Но однажды утром, когда я шла на речку, надеясь, что прохладная вода хоть немного смоет с меня липкий пот тревоги и поможет отвлечься от этих тяжелых, навязчивых мыслей, я увидела его. Он стоял на мосту.

Мост. Скрипучий, деревянный, полуразвалившийся. Символ перехода. Ирония судьбы, да и только.

Сердце предательски ухнуло куда-то в район солнечного сплетения. Я почувствовала, как холодеют кончики пальцев, как по спине пробегает неприятный холодок. Можно было развернуться и уйти. Сделать вид, что я его не заметила. Что я просто ошиблась дорогой. Но я не смогла. Какая-то темная, непреодолимая сила, словно магнит, тянула меня к нему. Или, может быть, это было просто глупое, болезненное любопытство? Желание посмотреть в лицо своему палачу?

Я подошла ближе. Он ждал меня. Это было очевидно. В его напряженной позе, в судорожно сжатых кулаках, во взгляде, – цепком, изучающем, – в плотной, напряженной тишине, словно натянутой струне, повисшей в воздухе.

– Привет, – произнес он тихо, словно боясь спугнуть напуганную птицу. Голос звучал хрипло и неуверенно.

– Что тебе нужно, Игорь? – ответила я, стараясь вложить в голос как можно больше равнодушия, как можно больше льда.

– Я просто хотел поговорить.

– Нам не о чем разговаривать, – отрезала я, делая шаг в сторону. – Все давно сказано.

Я попыталась пройти мимо, сделать вид, что его не существует, но он бесцеремонно преградил мне путь. Высокий, широкоплечий, он словно стена стоял передо мной.

– Пожалуйста, Арина. Выслушай меня. Всего несколько минут, – в его голосе прозвучали нотки отчаяния, которые я никак не ожидала услышать.

Я вздохнула. Тяжело, обреченно. Ну вот, началось. Игра в благородство. Игра в раскаяние.

– Хорошо, – сказала я, скрестив руки на груди, принимая оборонительную позу. – Я слушаю. Но у меня немного времени.

Он замолчал. Снова. Словно тщательно подбирая слова, взвешивая каждое из них на невидимых весах. Смотрел на реку, на ее медленное, безмятежное течение, на отражающиеся в ней кудрявые облака.

– Я знаю, что ты ненавидишь меня, – произнес он наконец. Слова прозвучали глухо, словно из самой глубины его души.

– Это не ненависть, – ответила я, чувствуя, как внутри поднимается волна ледяного презрения. – Это… брезгливость. Ты вызываешь у меня брезгливость.

Он вздрогнул. Мои слова словно хлестнули его плетью. Я увидела, как дернулся уголок его губы.

– Я знаю, что поступил неправильно, – продолжил он, с трудом подбирая слова. – Я знаю, что причинил тебе боль. Невыносимую боль. Но я… я был слаб. Я не мог поступить иначе.

– Слаб? – ядовито усмехнулась я. – Ты был трусом. Ты просто испугался. Ты предпочел свою комфортную, сытую жизнь моей любви. Ты предал меня, Игорь. Ты предал нас.

Старые, незаживающие обиды всплывали из глубин памяти, как грязные, зловонные пузыри со дна реки. Слова лились сами собой, горькие, ядовитые, словно яд.

– Ты обещал мне развод. Ты клялся, что любишь меня больше жизни. Ты убеждал меня, что мы будем счастливы. А потом… ты просто передумал. Ты просто струсил.

– Я не мог, – пробормотал он, опустив голову. – Я не мог пойти против семьи. Ты не понимаешь…

– Нет, это ты не понимаешь. Ты не понимаешь, что ты сломал мою жизнь. Ты оставил меня одну, без гроша в кармане, с ребенком под сердцем. Ты хоть представляешь, чего мне стоило выжить? – я сама не ожидала, что скажу это. Слова сами вылетели и их уже было не вернуть.

Он замер. Словно окаменел. В его глазах отразилось что-то похожее на изумление, граничащее с шоком.

– Ребенком? – переспросил он, словно не веря своим ушам. – У тебя… есть ребенок?

Вот оно. Самый страшный момент, которого я так боялась. Момент истины.