Чтение онлайн

Я бросил взгляд на неё. Она сидела, прижавшись головой к стеклу, и смотрела вдаль. Хрупкая, измотанная, но со стальным стержнем внутри, который я когда-то так любил и который теперь так ненавидел за её силу.

«Жестокая», – сказал я ей. Да. Было жестоко. Но, чёрт побери, было ли у неё право на эту жестокость? После того, что я натворил? Не знаю.

Мысли путались, гнев на неё смешивался с яростью к самому себе, а под ними клокотала какая-то новая, дикая и пугающая надежда. Дочь. У меня есть дочь. Её зовут Катя. Она рисует и ждёт маму.

Я резко прибавил газу. Теперь мне было не до выяснений отношений. Не до обид и претензий. Все эти годы я был мёртв для неё. Теперь я знал. И я должен был увидеть её. Увидеть свою дочь. Всё остальное – вся боль, всё прошлое – могло подождать. Сейчас нужно было просто мчаться вперёд. Домой.

И хоть я гнал машину как одержимый, в Омск мы въехали уже после десяти. Проклятые светофоры, словно назло, загорались красным именно перед нами, отмеряя мучительные секунды ожидания. Каждая из них была каплей раскалённого свинца на моё терпение. Наконец – знакомый дом, её двор. Я заглушил мотор, и в наступившей тишине зазвенело в ушах.

– Можно, зайду? – спросил я глухо. За эту долгую дорогу я успел перегореть. Первобытная ярость сменилась тяжёлым, холодным осознанием. Я мог, конечно, не спрашивать. Вломиться, как хозяин. Но право на это я потерял пять лет назад.

Лера посмотрела на меня. Замялась. В её глазах читалась усталость и борьба. – Она уже наверно спит, – ответила она тихо.

– Я просто посмотрю, – не сдавался я. – Мне надо её увидеть.

– Хорошо, – кивнула она.

Мы вышли из машины. Поднялись по лестнице на нужный этаж. В квартире пахло домашними пирожками и детством. Было тихо и темно, только на кухне горел свет, словно дежурный маячок. Навстречу вышла пожилая женщина – сиделка. – А я думала, вы сегодня уже не приедете.

Лера сняла обувь, устало прислонилась к стене. – Гнали всю дорогу, чтобы успеть.

Сиделка наклонила голову, озабоченно. – А мне, как теперь добраться домой? Автобусы уже не ходят.

– Я вам такси вызову, – автоматически ответила Лера.

– Хорошо. Тогда рассчитайте меня, и я поеду.

Я заметил, как в глазах Леры на секунду мелькнул страх. Быстрый, как вспышка, но я его поймал. Она быстро опустила голову. – Сколько? – спросила она.

Сиделка начала что-то подсчитывать, перечисляя дни и услуги. Лера, не выдержав, перебила её, голос дрогнул: – Просто скажите, сколько.

– Пятнадцать.

Я видел, как Лера побледнела. Не раздумывая, вытащил из внутреннего кармана деньги, всё, что было наличными, и сунул сиделке в руки. – Хватит? Пересчитайте.

Сиделка, удивлённая, начала считать деньги. Увидев сумму, она смутилась. – Здесь больше...

– Это всё вам, – отрезал я. – За помощь. И за то, что откликнулись.

Я не стал ждать её ответа. Снял обувь и шагнул вглубь квартиры. Меня тянуло туда, в комнату с закрытой дверью, как магнитом. Я знал, что она там.

Открыл дверь и заглянул внутрь.

Маленькая девочка. С русыми, растрёпанными во сне волосами. Лежала в кроватке, уткнувшись носом в подушку. Спала детским сном – глубоким, безмятежным, раскинувшись звёздочкой, будто пытаясь занять всё пространство вселенной.

Самая красивая девочка. Самая милая и прекрасная.

Моя.

Что-то в груди сжалось с такой силой, что заныло под рёбрами. Я не помнил, как опустился на колени перед кроватью. Просто оказался там. На полу, не в силах оторвать от неё взгляд.

Я смотрел, как она дышит. Как вздымается её маленькая грудная клетка. Как ресницы лежат на щеках. Как пухлые губы чуть шевелятся во сне.

И боялся притронуться. Боялся, что от моего прикосновения, от моей грубой, грешной руки, этот хрупкий мирок рассыплется, как сказка на рассвете. Она была реальностью, более осязаемой, чем всё, что я знал до этого. И одновременно – самым невероятным чудом.

Я сидел на коленях и просто смотрел. Впитывал каждую чёрточку её лица. И чувствовал, как внутри, под грудью, где все эти годы была пустота, что-то щемящее и горячее начало медленно, болезненно расправляться, наполняясь новым, оглушительным смыслом.

Дочь. Моя дочь.

Я стояла в дверях и смотрела на него. На его широкую спину, сгорбленную перед кроваткой. На то, как он, такой огромный и сильный, опустился на колени перед этим маленькой дочкой. В его позе была такая обнажённая боль, что у меня в груди всё сжалось. Щемящее чувство сдавило грудь.

Он не двигался, просто смотрел, словно боясь спугнуть момент.

– Денис, – тихо позвала я.

Он медленно повернул голову.

– Идём на кухню, – позвала его. – Будешь чай?

Он молча кивнул, словно во сне, и поднялся с колен, бросив последний, жадный взгляд на спящую Катю. Он вышел из комнаты, и я прикрыла за ним дверь.

По дороге на кухню он замедлил шаг у приоткрытой двери в спальню мамы. Обернулся ко мне.

– Мама здесь? – тихо спросил он.

Я лишь кивнула. Он осторожно толкнул дверь и заглянул внутрь. Мама не спала. Она лежала на подушках и смотрела на него своими ясными, всё понимающими глазами.

– Здравствуйте, мама, – сказал Денис, и его голос, обычно такой твёрдый, прозвучал неожиданно мягко.

Он подошёл к кровати. Мама попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый, нечленораздельный звук. Денис, не колеблясь, взял её исхудавшую руку в свою большую ладонь.

– Не переживайте, – сказал он, чётко, глядя ей прямо в глаза, как будто давая присягу. – Всё будет хорошо. Теперь я буду рядом. И о вас позабочусь, и о Лере. И о Катюше тоже.

Он говорил не для утешения. В его словах была стальная уверенность, та самая, что заставляла верить ему даже в самом безнадёжном деле. Мама закрыла глаза, и одна слеза скатилась по морщинистой щеке. Но теперь в этом была не только боль, но и облегчение.

– Спокойной ночи, – тихо сказал Денис, положил её руку обратно на одеяло и вышел, притворив за собой дверь.

На кухне я уже ставила угощения на стол. Руки дрожали. Я поставила на стол тарелку с пирожками, которые спекла сиделка, налила себе чай, а Денису – кофе, который он всегда предпочитал.

Мы сели друг напротив друга. Тишина повисла между нами густая и тяжёлая, как смола. Столько всего нужно было сказать, столько объяснить, но слова застревали в горле. Я боялась сказать что-то лишнее, чтобы не разбить это хрупкое, только что возникшее перемирие.