Чтение онлайн

Она сверлит меня безумным взглядом, полным яда, и вдруг начинает смеяться, резко, громко, с каким-то мерзким надломом. Смех звучит так, будто её сорвало с реальности. Мне становится по-настоящему страшно. Я вздрагиваю и инстинктивно отступаю на два шага назад.

— Завтра же пригласишь Игоря на ужин, сама! Поняла?! Будешь перед ним извиняться, как хочешь! Умоляй, ползай на коленях, в конце концов, ноги раздвинешь, не впервой же, да?!

— И ты ещё называешь себя моей матерью?

Слова вырываются почти шёпотом. Я не поднимаю на неё глаз, просто не могу. Смотреть на неё отвратительно. В этом человеке нет ни капли тепла. Ни сочувствия. Только холод и злость.

— Твой такой любимый Игорёк, сегодня взял и изнасиловал твою дочь! Я пойду! Обязательно пойду, но в полицию! Хочешь?!

Она смотрит на меня сверху вниз, как будто всё мной сказанное, в пределах нормы. Как будто так и должно быть. А я сегодня едва не сломалась, кричала, задыхалась от боли, будто меня вывернули наизнанку. Но ей плевать. Всё, что её волнует, эти жалкие извинения перед Игорем, этим монстром, которому я вообще ничего не должна.

— Что?! Это правда?!

Отец смотрит на меня, глаза расширены от шока.

— Ну конечно...

Мама тут же подхватывает.

— Ты же знаешь свою дочь. Она готова выдумать всё что угодно, лишь бы её пожалели. Игорь бы никогда так с ней не поступил, ты его знаешь уже сколько лет! Хватит, оставь её. Завтра разберёмся.

Она берёт отца под локоть, уже тянет его прочь. Конечно. Когда она хоть раз пыталась понять меня? Никогда. В ней нет ни капли сочувствия. Она даже не слышит, что я говорю. Не слышит меня вообще.

— Я не договорил с дочерью.

Смотрит на меня.

— Поговорим?

Я даже кивнуть не успела, снова влезла мама.

— О чём ты с ней хочешь поговорить?! Ты собираешься слушать весь этот бред и клевету на Игоря? Открой глаза наконец!

— Вероника, закрой рот и иди к себе!

Резко бросает отец. Мама лишь усмехается. Что смешного в этом всём? Я никогда не пойму, как можно быть такой безразличной. Особенно к собственной дочери. Она покачав головой разворачивается, поднимается на второй этаж по ступеням, медленно, с достоинством, словно возвышается на собственный пьедестал высокомерия. Я слышу, как скрипит лестница, как щёлкает замок её с папой спальни. И остаётся только тишина. Холодная, как она сама.

— Пойдём. Расскажешь всё спокойно.

Говорит отец, уже тише.

— А зачем? Тебе правда интересно меня слушать? Она же права… Что бы я ни сказала, вы всё равно выберете любую сторону, кроме моей.

— А я попробую услышать тебя.

Я не помню, когда мы в последний раз просто сидели рядом и говорили. Без упрёков, без напряжения, без попыток доказать, кто прав. Я выговорилась, рассказала всё что копилось внутри, всё, что болело, всё, о чём я боялась признаться даже самой себе. Я рассказала о Германе. О том, как мне страшно и одиноко. Папа молчал, но не отстранённо, он сидел на диване, чуть наклонившись ко мне, и в какой-то момент просто обнял. Не резко, не формально, аккуратно, как будто боялся спугнуть. Его рука легла мне на ладонь, вторая, обвила спину, я почувствовала, как он прижимает меня к себе. Я позволила себе заплакать. Не сдерживаться. Не играть сильную. И в этом объятии, тёплом, тихом, настоящем, я вдруг снова стала той самой маленькой девочкой, которую просто услышали. Без условий. Без требований. Это было важно. Это было нужно. Это было по-настоящему.

— То, что ты к Герману что-то чувствуешь, я понял. А он? Что он чувствует к тебе?

— Говорит, что любит.

Я вспоминаю его слова, и на лице невольно появляется мягкая, почти детская улыбка. Он ведь сегодня буквально срывал голос, кричал о своей любви, как будто хотел, чтобы весь мир услышал. А я… Я разрушила этот момент. Безжалостно. Как будто он ничего не значил.

— Значит, Игоря, в отставку?

— Ты позволишь мне это сделать?

Отец шумно выдыхает.

— Могу дать совет. Решать, конечно, тебе. Но я за Игоря. Чтобы между вами ни произошло, вы оба взрослые люди, оба виноваты. Он любит тебя. И, в конце концов… Он выгоден. И тебе, и нам.

— Выгоден…

Повторяю, будто пробую это слово на вкус.

— Выгоден. Как будто я, разменная монета.

Пока я изливала душу отцу, в комнату вошла Аннушка, с большим подносом, на котором дымился ароматный чай. Мне стало невыносимо стыдно. Сколько всего я наговорила ей, этой женщине, такой родной, такой близкой сердцу. Глупая! Я ведь её обидела… Но в её взгляде не было ни капли презрения, ни тени злости.

— Аннушка, прости меня, пожалуйста…

Я вырвалась из отцовских объятий, вскочила с дивана и бросилась к ней, обняв крепко, прижав к себе, как будто хотела загладить всё одним этим порывом.

— Не вздумай плакать, я уже всё забыла.

Сказала она мягко. Я отстранилась, заглянула в её добрые глаза, и правда, не злится. Она погладила меня по голове, помогла снова устроиться на диване, заботливо укрыла пледом и села рядом. Я чувствовала её тепло, положила голову ей на плечо, как в детстве.

— Ну, а ты что скажешь? Ты ведь всё знаешь, от тебя в этом доме ничего не скроешь.

Обратился к ней отец, скрестив руки на груди. Аннушка печально улыбнулась, сжала мою руку и заговорила.

— Моя девочка… Ты должна сама понять, чего хочешь. Если Герман живёт в твоём сердце, тут и говорить не о чем.

— Но не забывай и о своём женихе. С ним тоже придётся объясниться. Чего ты сама хочешь?

Они ждали ответа. А я ведь знала. Давно знала. Но это проклятое «но»… Почему оно так мешает?

— Я хочу быть счастливой. И любимой. А не просто существовать рядом с Игорем, как приложение к его жизни.

— Ты не приложение, дочка. Игорь любит тебя. Не всё бывает гладко. Вы оба молоды, оба с характером. Надо учиться говорить, искать компромиссы… Скажу честно, я за Игоря. Но, глядя на тебя сейчас… Я уже не знаю, что думать.

Я смотрела на него с благодарностью, почти с трепетом. Неужели это происходит наяву? Он сидит рядом, слушает меня, не кричит, не обвиняет. Я ведь была уверена, что именно он сорвётся, что закроет меня дома, как в клетке. А вместо этого, тишина, понимание.

— Я не могу без Германа. Мне кажется, это и есть настоящая любовь…

— Но ты же говорила, что вы не можете быть вместе. Почему?

— Обстоятельства.

Выдохнула я, тяжело, почти сдавленно, и плотнее завернулась в плед, будто он мог защитить меня от реальности.

— Какие такие обстоятельства?

Отец нахмурился.

— Ульяна, если начала, говори до конца.

Им не нужно знать о этих обстоятельствах. Не сейчас. Я не готова говорить о том, что Герман скоро станет отцом. Не моего ребёнка. Только представив, что это могла быть я, что я могла носить под сердцем нашего малыша, сердце сжалось. Всё могло быть иначе. Я могла быть счастлива. Могла бы летать от радости. Но судьба, как всегда, решила по-своему.

— Я сама разберусь. Не давите на меня… Хотя бы сейчас.