Чтение онлайн

Достаю утку из духовки. Запах будто душит. Я не могу на неё смотреть.

Это блюдо как чёрная метка.

Открываю мусорное ведро и сбрасываю туда утку вместе с подносом.

— Мам! — Надя всхлипывает. — Ты что?!

— Всё в порядке, — говорю, вытирая руки. — Мы закажем пиццу. Устроим настоящий праздник!

Она послушно кивает, стараясь не показывать, что ей обидно.

Я заказываю пиццу с ветчиной и ананасами. Она любит именно такую.

Через сорок минут курьер звонит в дверь.

Мы садимся за стол. Пьём лимонад и сок. Улыбаемся через силу.

Праздник для брошенных девочек…

И вроде бы даже теплеет внутри от довольной улыбки Нади, но потом дочка с самым серьёзным лицом на свете говорит:

— Мам, а давай папе оставим два кусочка? Вдруг он придёт голодный, а мы всё съели?..

Всё рушится в одну секунду.

Как будто кто-то сорвал предохранитель. Дёрнул стоп-кран…

В груди поднимается волна ярости, горячая, душная. Перед глазами вспыхивает красная пелена. Пальцы дрожат.

Хочется закричать. Швырнуть всё к чертям. Разбить тарелку, окно, сердце Прокудина растерзать на кусочки…

Но я глотаю крик.

— Хорошо, малыш, — говорю ровно. — Оставим. А теперь иди поиграй. Я скоро приду.

Она уходит, осторожно ступая босыми ножками по ламинату. Тапочки скинула под стулом, как делает почти всегда. Но я не бегу следом и не подсовываю ей обувь.

Выдыхаю. Вытираю губы салфеткой. Закрываю дверь на кухню.

Достаю телефон.

Долгий вдох. Один. Второй. Третий…

Я не хочу больше ждать. Не хочу быть запасным аэродромом.

Сейчас я поставлю точку.

Подхожу к окну, нажимаю на номер Прокудина.

Гудки длинные, ленивые. Он не берёт трубку, но и не сбрасывает.

Жанна там, наверное.

Жанна, у которой кольцо, кровать, место рядом.

Может, они ужинают, смеются, целуются.

А я — идиотка — жарю утку и верю в чудеса.

— Да, слушаю, — чужой мужской голос в трубке. Не Назар.

Сердце делает кульбит.

— Добрый вечер. Позовите, пожалуйста, Назара Сергеевича.

— Кто его спрашивает? — тон усталый, ровный, бесцветный.

От него веет больничной стерильностью, и у меня по коже бегут ледяные мурашки.

— Это... его жена. Точнее, бывшая. Передайте, пожалуйста, что я хотела поговорить о дочери.

Пауза. Долгая. Тяжёлая.

— Ваш бывший муж попал в аварию, — наконец произносит мужчина. — Сейчас в реанимации. Прооперирован. Состояние тяжёлое, его ввели в искусственную кому.

Мир гаснет.

Пол уходит из-под ног.

Я хватаюсь за край стола, но пальцы не слушаются.

Сажусь, потому что иначе рухну.

Голова кружится, сердце бьётся где-то в горле.

— Я... Я могу его увидеть? — шепчу.

— Не сегодня. И не завтра. Оставьте номер, доктор вам позвонит. Вы единственная родственница?

— Нет... — губы не слушаются. — У него... у него есть жена.

Пауза.

Потом тихий, почти сочувственный вздох.

— Жена была с ним в машине. К сожалению, нам не удалось её спасти.

Телефон выскальзывает из пальцев и падает на пол с глухим стуком.

Короткие гудки звенят, будто удары по вискам.

Я не поднимаю трубку.

Не могу.

Смотрю на отражение в стекле окна на себя: лицо бледное, губы дрожат.

Я вижу женщину, которая ненавидела, злилась, ждала, проклинала — и всё равно любила.

Он лежит где-то там. Между жизнью и смертью.

А я здесь — и не знаю, как жить дальше.

— Господи... — шепчу. — Только не забирай его. Пожалуйста...

И впервые за шесть лет — молюсь.

Без гордости. Без обид. Без слов.

Молюсь за человека, который разбил мне жизнь.

И сердце.

И всё равно остался моим…

Вероника

Я не помню, сколько сижу вот так на стуле с руками, свисающими вдоль тела.

Всё вокруг словно затянуто мутной плёнкой: тиканье часов в гостиной, слабый свет ночника в детской, гул улицы за окном.

Надя смеётся в своей комнате — тихо, над куклой, не подозревая, что мир только что треснул по шву.

Мне кажется, я больше не дышу.

Глаза упираются в телефон, валяющийся у ножки стула, как в раненое животное.

Странно: пластик холодный, безжизненный, но от него тянет чем-то страшным.

Не решаюсь его поднять — будто там, внутри, может прозвенеть ещё один звонок, и тогда… всё закончится окончательно.

Я хватаюсь за край стола, чтобы не потерять равновесие. Пол плывёт.

Мозг цепляется за факты, пытаясь найти хоть что-то, за что можно удержаться:

«Жив. Просто в коме. Значит, дышит. Значит, сердце бьётся».

— Мам? — голос Нади звучит из коридора. — Ты обещала со мной поиграть.

Резко поднимаю голову, растираю ладонями лицо, натягиваю улыбку, которая кажется маской.

— Всё в порядке, солнышко. Мамочка просто немного устала.

— А папа?.. — она не договорила, но я чувствую, как вопрос висит между нами.

Делаю шаг к дочери и обнимаю. Прижимаю к себе крепко, будто боюсь, что она растворится.

Она пахнет ананасами, мёдом, мылом и чем-то домашним, тёплым. Тем, что удерживает меня от безумия.

— Папа уехал по делам. Мы скоро поедем к нему. Хорошо?

Она кивает, не задавая лишних вопросов.

Это ведь уже было…

Я уже убеждала её, что папа в командировке…

Дети чувствуют ложь, но прощают быстрее, чем взрослые.

Уложив Надю спать, звоню родителям. Папа быстро берёт трубку и отвечает сонным голосом:

— Ника? Что-то случилось?

— Да, папа. Назар попал в аварию. Мне нужно в больницу. Можешь приехать и посидеть с Надей?

— Конечно, дочка. Буду через час, — не задавая лишних вопросов, отвечает отец.