Чтение онлайн

Альма Эдуардовна и в тогдашнем своем возрасте брала уроки балета и гимнастики у бывшей балерины Императорского балета Мариинского театра Алисы Францевны Вронской, которая одно время была солисткой труппы Анны Павловой.

Госпожа Полякова ее обожала. И предложила мне также брать у Вронской уроки сценического движения в ее студии в районе Пасси. Алиса Францевна поставила мне номер к романсу «Василечки»:

Этот номер имел успех. А много лет спустя Шарль Азнавур, неоднократно приходивший в мой ресторан, написал свою знаменитую песню «Богема», мотив которой подозрительно напоминает мои «Василечки»…

Алиса Францевна Вронская учила меня, как держаться на сцене, как подать жест публике, как правильно спеть самые важные слова в романсе.

У Альмы Эдуардовны бывала и певица Надежда Плевицкая, приезжавшая к ней домой в русском костюме и кокошнике (и, верно, в русском такси). В один из вечеров она спела гостям: «Помню, я еще молодушкой была…» Плевицкая решила передать эту песню мне. Уже на этих вечерах я чувствовала, что в Плевицкой была какая-то тайна, страшная тайна. Только потом мы узнали, что она была агенткой НКВД под кличкой «Фермерша».

Когда я видела Плевицкую в последний раз у Поляковой, ни я, ни кто-либо из гостей не мог предположить, что на следующий день все парижские газеты напишут об ее аресте и об исчезновении ее мужа, генерала Скоблина, сразу после похищения агентурой НКВД последнего председателя РОВСа генерала Миллера, – к чему, увы, Надежда Васильевна и Скоблин были действительно причастны.

Бедного Миллера, как мы помним, не видел больше никто и никогда. Скоблина, кажется, тоже.

Но Плевицкая расплатилась многолетним заключением во французской тюрьме и предсмертным покаянием.

Сами собой на память приходят слова «Молодушки», ее коронной песни:

Русская баллада, в странном изломе, напророчила судьбу певицы:

Феликс Юсупов на одном из вечеров Альмы Эдуардовны предложил:

– Людмила, споем вместе «Кирпичики»? – и пригласил меня к себе.

Он был большой красоты человек, элегантный, курил сигареты из черного портсигара и при этом пудрил лицо. Однажды я случайно его застала за этим немужественным занятием.

В парижском доме Феликса и Ирины Юсуповых, в шестнадцатом аррондисмане Парижа, две большие комнаты были соединены в одну. Получилась студия – ее стены были обиты пробкой, чтобы не долетал уличный шум. У Юсуповых часто бывали вечера, очень веселые, с шумом, пеньем и цыганами – все это длилось до трех-четырех часов ночи. Князь Юсупов отменно пел «Кирпичики», жалобную фабричную песню, очень популярную в России начала XX века:

Князь Феликс мраморными пальцами перебирал струны гитары, самозабвенно подыгрывая жестокому городскому романсу. Так, верно, кто-то из его предков, екатерининских вельмож, восхищавших Пушкина, мог напевать «В островах охотник целый день гуляет…» – простонародную русскую песню своих времен.

И кутить, и петь князь Юсупов любил.

Может быть, это были два его любимых занятия…

Там бывало много гостей: Юрий Трубецкой, «князь» Мдивани, муж Барбары Хаттон, самой богатой женщины Америки, Волконский, прелестная Лиза Граббе (Феликс Юсупов к ней относился очень нежно) и художник Стеллецкий. Лиза в то время работала манекенщицей у знаменитого кутюрье Моллине, с нею мы потом часто встречались и долгое время были приятельницами.

Париж 1930-х годов был переполнен русскими всех сословий и всех профессий. Были русские церкви, театры, гимназии, скаутские отряды и лагеря, две крупные газеты – «Возрождение» и «Последние новости», русские Дома моды, русские шоферы такси. И кажется, уже тогда молодой Алеша Димитриевич пел на Монпарнасе своим хрипловатым, насмешливым голосом «Эмигрантское танго»:

Десятки слушателей щурились и кивали в такт. То была воистину народная песня русского рассеяния – с издевочкой, забубенная, полная горькой гордости за свое умение выживать и не сдаваться, вдруг обнаруженное в себе прекраснодушными и беспечными почитателями «Утра туманного» и «Пары гнедых»…

Здесь – все было куда как проще.

Так, как оно теперь было.

И родные в ссылке за Уралом имелись чуть ли не у каждой парижской семьи.

И аппаратов инженеры первой эмиграции поизобретали немало. Начиная с вертолета Сикорского и телевизора Зворыкина.

Об эмигрантских ресторанах – нечего и говорить.

В трех больших кафе на Елисейских полях («Триумф», «Колизей»… третье название теперь я запамятовала) играли по вечерам русские оркестры или балалаечники. В определенное время, с пяти до семи вечера, выступали русские гитаристы и певцы.

Я любила ходить в русские рестораны: в самый старый из них (он назывался «Москва» и находился в Пасси), к «Корнилову», к «Мартьянычу», к «Яру», к «Доминику», в маленькие кафе, в кабаре…

Самыми знаменитыми были, пожалуй, «Доминик» на Монпарнасе и три кабаре – «Шехерезада», «Казанова» и «Флоранс».

Господин Доминик (Леон Аронсон), петербуржец, был известным театральным критиком. Писал о Станиславском, Мейерхольде и Варламове, в Париже в 1953 году учредил собственную театральную премию.

За свою долгую жизнь собрал блестящую коллекцию русской живописи, скульптуры и прикладного искусства. В его собрании были такие уникумы, как ключ от Петропавловской крепости, картины Коровина, Сомова, Бенуа и Анненкова.

Все это впоследствии, 15 ноября 1989 года, было продано с парижского аукциона «Друо» и попало в разные руки по обе стороны океана.

У Доминика, в его ресторане, расположенном между бульваром Монпарнас и Люксембургским садом, отменно кормили (особенно хороши были котлеты по-киевски и холодная осетрина). А еды в «Шехерезаде» я не помню вовсе: кабаре есть кабаре, даже если оно оформлено таким художником, как Борис Билинский. И если там начинали пить шампанское, то уж ничего не соображали: музыка звучала, головы кружились, и до сочности киевских котлет никому не было никакого дела… Даже гурманам.

В «Казанове» весь декор был в стиле рококо: белые кресла «луи-кенз» с голубой обивкой. И казалось, целый мир тогда хотел попасть к нам: герцог и герцогиня Виндзорские, коронованные и свергнутые монархи, знаменитые артисты…