Царица парижских кабаре
Шрифт:
Меня учил цыганским романсам Володя Поляков, а его брат Сергей мне аккомпанировал (теперь Сергей очень известен как художник, его картины продаются за миллионы франков). Конечно, знаменитые в 1920-х – 1930-х годах исполнительницы романсов особенно притягивали меня: то было и восхищение, и робкое, чуть ревнивое профессиональное любопытство.
Русских певиц тогда в Париже было много, лучшей цыганской певицей считалась Нюра Масальская (она учила цыганской манере и меня). Нюра замечательно исполняла «Калитку» и имела колоссальный успех в «Пуассон д’Ор» на Монпарнасе. Там пели и все Димитриевичи, да и вообще – чудесный был ресторан. Нюра была матерью довольно известного впоследствии в русском Париже актера и художника Константина Непо. Но в 1930-х Костя, будущий мой партнер по сцене, был еще мальчиком. А его мама – роковой звездой!
Нюра блистала, как положено настоящей звезде. Выступала в черном или темно-синем бархатном платье. Я давно поняла, еще в юности, что после нее «Калитку» нельзя петь никому.
Я «Калитку» никогда и не пела…
В то время в «Шехерезаде» пел Манук Ашим-хан, сын бывшего иранского посла в России. Cлучилось так, что на своем концерте он исполнял «Две гитары» – и упал мертвым на эстраде.
Он был огромного роста, с моноклем в глазу, настоящий барин, с изумительным тенором. Слушать его было удовольствием. Он жил с русской певицей Миррой, которая тоже, как и я, училась у Медеи Фигнер.
Я помню не только парижских, вошедших в легенду, но и несправедливо забытых харбинских исполнителей «песенок настроения», как говорили тогда. Особенно – Александра Кармелинского (он уехал в СССР в 1930-х и сгинул без следа).
Но в Париже слух притягивал Морфесси.
Юрий Морфесси пел «Вам девятнадцать лет» и «Ах, эти черные глаза меня пленили». Он выступал в кафе на Больших бульварах (точнее, на площади Мадлен) с четырех до пяти часов, и мы бегали его слушать. С ним в программе работала русская певица. Не помню ее имени, но волосы у нее были восхитительные: натуральная блондинка, косы просто сияли, как бы ни были уложены! Она пела «Гайда, тройка, снег пушистый…», «Замело тебя снегом, Россия…» и «Колокольчик однозвучный».
А Морфесси был знаменит романсом:
Она казалась елочной игрушкойВ оригинальной шубке из песцов,Прелестный ротик, маленькие ручки,Такой изящной феей дивных снов!Она казалась розовой пушинкой,Когда мы повстречались на катке.Она в ту ночь… приснилась мне снежинкой,Волшебницей, Снегурочкой во сне.И я – влюблен,И я – влюблен,И засыпая, шептал:«Моя снежинка, моя пушинка,Моя царица дивных грез!Моя Снегурочка, моя волшебница,К твоим ногам я б жизнь принес!»А через год – она уже невеста,И мы должны расстаться насовсем,О как же плакал я! Как в этом мире тесно!Зачем так сделалось, Снегурочка? Зачем?Ведь это так нелепо и так низко,Ведь ты его не любишь… Ты – моя!И плачет маленькая, бедненькая киска:«Нельзя, мой мальчик! Я должна, должна!»И я ее утешал и тихонько целовал:«Не плачь, снежинка, не плачь, пушинка, не плачь, царица моих грез!Не плачь, Снегурочка!Не плачь, волшебница!К твоим ногам я б жизнь принес!»И вот – свершилось. Ты – уже чужая.И мы должны расстаться навсегда.О как же плакал я! О девочка родная!Зачем так сделалось, Снегурочка моя?Тебе – мое последнее желанье:Как я любил, пусть любит он тебя!И шлю тебе мое последнее прощанье,Кончая жизнь, Снегурочку любя!И он любил, и он страдал. Умирая – шептал:«Прощай, снежинка! Прощай, пушинка!Прощай, царица дивных грез!Прощай, Снегурочка!Прощай, волшебница!К твоим ногам я жизнь принес!»Не смогла удержаться – привела здесь целиком текст этой песенки: теперь ее никто уж не помнит, а тогда – пел весь русский Париж…
Так как я часто выступала на благотворительных вечерах, то знала многих.
Русские балы были очень шикарны, устраивали их в больших залах (в отеле «Георг V» или в «Серкль Антера-лье»). Дамы приходили в вечерних платьях, мужчины – в смокингах: великие князья, князья Оболенские и Голицыны, графы Татищевы и Толстые, русские балерины, много художников: Коровин, Бенуа, Серебрякова, Терешкович, Ван Донген, Билибин, декоратор Эрте. Много позже у меня в собрании была картина Коровина «Три богатыря», подаренная княгиней Зинаидой Романовской, урожденной Рашевской, женой Великого князя Бориса Владимировича. Я очень любила эту картину. Любила и живопись Константина Терешковича – художника скорее европейского, чем русского по стилю. У меня было его полотно «Скачки».
Корнелиус Ван Донген, голландский художник, очень знаменитый в Париже 1910-х – 1930-х годов, был влюблен в молодую художницу Ариадну Гедеонову, парижскую русскую красавицу, получившую первый приз на конкурсе «Мисс Россия». Как почти все парижские русские красавицы 1920-х – 1930-х годов, Ариадна происходила из старинной высококультурной семьи: ее дед С.А. Гедеонов был драматургом и директором Императорских театров при Александре II.
Позже Ариадна вышла замуж за Пьера Пате, студента, наследника французской киностудии «Пате». После их свадебного банкета 25 ноября 1937 года, в Пасси, на котором я тоже была, жених сказал: «Я сейчас вернусь, я должен купить сигареты» – и исчез навсегда. В газетах поднялось большое волнение. Позже Пьер Пате нашелся и дал Ариадне развод, великодушно определив ей содержание в 1500 франков в месяц (что было много для тех лет – рядовая манекенщица получала 300).
Ариадна стала писать в журналы и вскоре оказалась знакома со всем Парижем. Очень сильная женская натура, отчаянного характера, она к тому же была высокая, с белокурыми косами, настоящая русская красавица, окруженная бесчисленными поклонниками.
На балах вручали призы за элегантность: давали иногда и мне – я всегда старалась. Я любила платья, шляпы, духи. Меня с восемнадцати лет узнавали по запаху духов, всегда одних и тех же – «Мицуко» Герлена. «Ношу» их и до нынешнего дня – теперь этот запах напоминает мне столько радостных, горьких, блестящих вечеров по обе стороны океана…
Так скапливаются воспоминания в драгоценностях, которые получаешь в дар или в наследство очень юной – и носишь всю жизнь. Для меня теперь капля этих вечных духов Герлена – уже архив, уже мемуары.
Увы, они неуловимы. Только я могу их прочесть. Они рассеиваются в теплом темнеющем воздухе над морем.
Много лет спустя я написала романс – вернее, стихи без музыки:
Между нами нити голубыеЗапутались и завязались кольцом.Клятвы беспредельные, святые.Розы красные кругом.Плед пушистый был засыпан весь цветами,Два бокала на полу…Эти стихи я исполняла с эстрады – декламировала под скрипку. И слушатели говорили, что их брало за душу соло скрипки – дрожащей, заблудившейся, мечтательной, чуть хмельной. Кто-то из моих друзей, услышав запись этого романса, сказал: «Вот уж… скрипка с прононсом роковой женщины!»
Стихам и мелодии в ту пору было уж сорок лет.
И меня саму давно в этом сюжете волновало именно его эхо – соло скрипочки…
В Париже 1930-х, в легендарных Домах моды – «Шанель», «Скиапарелли», «Моллине», «Ланвен», «Пакен», «Пату», «Нина Риччи», «Люсьен Лелонг», «Магги Руфф» – работало много русских манекенщиц. Из них самой знаменитой, вероятно, была Натали Палей – младшая дочь великого князя Павла Александровича. Она стала впоследствии женой кутюрье Люсьена Лелонга и киноактрисой, а также прототипом манекенщицы Наташи – трагической героини романа «Тени в раю» Э.-М. Ремарка, близкого друга Натали.
Исключительно хороша собой, сдержанна и всегда как-то печальна была графиня Лиза Граббе. Она сперва работала в Доме «Шанталь», а потом у Моллине. В замужестве княгиня Белосельская-Белозерская, на парижские подиумы 1920-х годов она выходила под фамилией мужа, сохраняя титул княгини. А после развода вернулась к девичьей фамилии.
Мэри Перевощикова (в будущем – жена Люсьена Тесье, богатейшего, но малоприятного человека, владельца отеля во Флоренции) в предвоенное время свела с ума американского миллионера Поля Гетти, который изрядно на нее потратился, несмотря на то что по природе своей был очень скупым человеком.
Мэри Перевощикова покупала для Гетти старинные картины, которые стали затем частью его музея в Калифорнии. Она была знатоком и ценителем антиквариата. А ее отец в эмиграции был гидом по дворцам во Флоренции.
У Мэри было двое детей от Тесье, сын и дочь. Первый муж дал ей развод для брака с Полем Гетти, который, увы, никогда не состоялся.
Мать и тетушка Мэри Перевощиковой были изумительными людьми. Марья Алексеевна, тетушка Мэри, директриса Дома моды «Пакен», была нашим большим другом. Настоящая русская аристократка во всей своей красоте. Светлая личность! Очень скромная, но… Верно, так выглядела Татьяна Ларина, когда стала княгиней. У тетушки были дочери, которые позже работали в редакции журнала Vogue в Нью-Йорке. Одна из них вышла замуж за грузинского князя и часто бывала у меня в ресторане.