Чтение онлайн

— И что же мне делать? — Ану-син пожала плечами; она и не думала спорить с хозяйкой покоев. — Как я должна поступить, если всё то, о чём ты говоришь, окажется правдой?

— Уезжай из Ниневии, исчезни прежде, чем гонец от царя привезёт тебе приказ явиться к нему или встретить его в доме твоего мужа.

— Куда же и под каким предлогом я должна уехать? — удивилась Ану-син.

Шамхат ответила ей долгим проницательным взглядом.

— Ты же хочешь понести от своего мужа, пока он ещё здесь? — неожиданно сказала она, не сводя с лица Ану-син глаз, в которых горел горячечный огонь. — Так вот. Я знаю, как тебе помочь. Когда Оннес на супружеском ложе накроет тебя, как бык покрывает корову, собери его семя в эту чашу и отнеси в храм Ураша. Я дам тебе в проводники свою старую служанку. Но помни: за ту услугу, что окажут тебе жрицы Ураша, им нужно жертвоприношение и щедрые дары. Если ты уверена в своём желании и хочешь, чтобы твоя жертва была принята благосклонно, иди и готовься. Как только твой муж выйдет из твоих покоев, пришли ко мне гонца и сама собирайся в дорогу.

Во время своего обучения в храме Иштар, Дарующей воду, Ану-син узнала, что давным-давно в землях первых людей существовал странный и таинственный культ двуполого божества Ураша. Жрец Илшу говорил, что служению этому божеству посвящали людей с признаками женского и мужского пола. Этот культ был такой древний и закрытый, что многие уже позабыли о нём. Но, как оказалось, огонь на алтаре Ураша, как и в святилище Ишхары, не погас.

Приняв из рук Шамхат необыкновенную чашу — из толстого стекла, излучавшего холодное голубое сияние, украшенную затейливой росписью, напоминавшей загадочные письмена, Ану-син слегка поклонилась ей и отправилась домой, охваченная сильным волнением.

… Лёжа в своих покоях, Оннес думал о предстоящем походе: с рассветом ассирийская армия выступала из Ниневии под его командованием, и эта новая высокая должность вызывала у него одновременно гордость и волнение. Но вот на какое-то мгновение его внимание переключилось совсем на другие мысли. В его памяти возник облик Ану-син — такой, какой она была этой ночью, когда дарила его своими умелыми жаркими ласками. Её чёрные глаза, горящие особым, свойственным только ей одной светом, встретились с его взглядом, он вновь услышал её лёгкие шаги, когда она подходила к нему с чашей вина, услышал слова, с которыми она тогда протянула ему эту чашу. Её очарование, в плену которого он по-прежнему находился, этой ночью усилилось впечатлением некой тайны, скрывавшейся в её словах, её взгляде, в том, как она занималась с ним любовью. Всё было не так, как обычно. Она не пожелала принять в себя жидкость, истёкшую из его чресел, и ему пришлось извергнуть своё семя ей на живот. Он удивился, но всё же подчинился её желанию; это было странно, но он слишком устал, чтобы искать объяснение новой прихоти своей жены. Близился рассвет…

Без слёз и стенаний, но с горькой тоской на душе проводив мужа в далёкий поход, Ану-син и сама начала собираться в дорогу. Она взяла чашу с собранной жидкостью и, тщательно закрыв её крышкой, чтобы не пролилось ни капли, поместила её в заплечный мешок из грубой воловьей кожи. На исходе дня, когда у Ану-син всё было готово для встречи с таинственными жрицами Ураша, у её дома появилась служанка, присланная Шамхат.

Вечерняя заря уже погасла и звёзды одна за другой стали зажигаться на небе, когда Ану-син, следуя за старухой, вышла далеко за окраину города. Скоро они ступили в густую рощу и, углубившись под её тёмные, зелёные своды, неожиданно оказались в маленькой пещере, вырытой в одном из тех холмов, которыми так изобиловала долина Двуречья.

Пещера была низкая и узкая; Ану-син посветила факелом и, никого не увидев, стала ждать, что будет дальше. На все её вопросы старуха-проводница отвечала только жестами отрицания, что она или ничего не знает, или по какой-то причине не смеет говорить.

Вдруг пол под ногами Ану-син начал опускаться; от неожиданности она уронила факел и хотела выбежать из пещеры, но было уже поздно: она очутилась в полном мраке под землёй. Раздалось несколько глухих ударов грома, а через несколько минут перед Ану-син появилась светлая точка. Постепенно, медленно расширяясь, она приняла форму движущегося облака и наконец превратилась в человеческую фигуру, черты лица которой Ану-син не могла разглядеть. Несомненно, то была одна из жриц Ураша.

— Я приму от тебя чашу с семенем и исполню твоё заветное желание, — раздался голос, подобного которому Ану-син ещё не приходилось слышать; двойной, одновременно грубый мужской и звонкий женский, этот голос принадлежал существу обоих полов. — Но ты должна быть готова к тому, что тебе придётся беспрекословно подчиняться всем моим требованиям и что твоё пребывание здесь продлится несколько дней.

— Я готова, — отозвалась Ану-син смиренным голосом и, развязав мешок, осторожно извлекла из него светящуюся голубовато-лунным сиянием чашу.

В тот самый момент, когда Ану-син протягивала жрице чашу с семенем своего мужа, за спиной у неё появилась ещё одна служительница. Что-то острое и тонкое, как змеиное жало, вонзилось под лопатку Ану-син, и она, вдруг согнувшись в коленях, осела на пол.

Когда густой дурман полностью поглотил сознание Ану-син, она потеряла счёт времени.

Ану-син понятия не имела, сколько времени — минут, часов, а может, дней или даже недель — она провела в беспамятстве. Порой ей казалось, что она выныривает из плотного чёрного, как беспросветная мгла, тумана забвения, и тогда череда странных видений и ощущений захватывала её с такой мучительной силой, что хотелось снова погрузиться в жаркую, без проблеска света, бездну. Несколько раз, между погружениями, она видела смутно, будто в тяжёлой дремоте, образ какой-то женщины: то неясный, светившийся во тьме, как лицо встретившей её жрицы Ураша, то чертами своими напоминавший Баштум, то принимавший облик прекрасной незнакомки, прежде уже приходившей к Ану-син в сновидениях. Облик незнакомый и вместе с тем щемяще родной — её матери, которую она никогда не знала.

Ану-син плакала, металась и стонала, пока однажды не вынырнула из мрачной бездны, чтобы больше не возвращаться в неё. Разбуженная, она никак не могла прийти в себя, при этом ясно чувствуя, как изменилось её тело. Непрерывно кружилась голова; во рту ощущался странный привкус, от которого тошнило; груди распухли и болели — до них нельзя было дотронуться. Но самые удивительные перемены произошли в её чреве: оно как будто отяжелело, и Ану-син, боясь поверить своему счастью, подумала, что в нём зреет желанный плод.

Все вещи Ану-син — одежда и украшения — лежали на ковре из плетёного тростника, рядом с её постелью, а ней был просторный балахон из льна, похожий на тот, который она надевала на День невесты. От её кожи исходил приятный свежий запах душистых трав, а волосы, пушистые и благоухающие, были как будто недавно вымыты — значит, за время её беспамятства кто-то непрестанно заботился о ней.

Едва Ану-син подумала об этом, как за спиной у неё раздался уже знакомый ей, двойной, голос:

— Случилось знаменательное, — в этот раз жрица Ураша говорила на древнем шумерском языке, которым владели только священнослужители. — Боги подарили тебе, своей избраннице, чудо: ты станешь матерью. Ты должна знать: за то, что я с божьей помощью исправляю судьбы женщин, которые являются в святилище Ураша, мне полагается вознаграждение. Обычно, перед тем как отпустить женщин домой, я беру с них залог, клятвенное обещание. Каждая из тех, кто приходит сюда, обязуется под страшной клятвой принести жертву на алтарь Ураша тогда, когда я пришлю за ней своих посланцев. Каждая отдаёт нам самое ценное в своей жизни, то, с чем тяжелее всего расстаться. Но от тебя, сестра, я не потребую такого жертвоприношения.

Сестра?.. — изумилась про себя Ану-син.

Верховная жрица Ураша умолкла и хлопнула в ладоши. Тотчас в покоях, где Ану-син, растерянная и озадаченная, всё ещё сидела в своей постели, появились другие жрицы. Они были бесшумные, почти бестелесные и незримые во мгле, и только горячий блеск их глаз, со всех сторон устремлённых на Ану-син, выдавал их присутствие.

— Сёстры, — снова заговорила, обращаясь к ним, верховная жрица, — наша гостья носит древний знак маршекасу, — с этими словами служительница Ураша взяла Ану-син за руку и, оголив её, показала на рубец подмышкой. — Поэтому я не возьму с неё залога, как того требует древний обычай нашего культа. Тот, кто прошёл посвящение в болотном храме Богини-Матери, становится одним из нас. Все мы — дети божественной госпожи Намму, живящей землю…

— Той, которая всегда была, есть и будет! — подхватила Ану-син, вспомнив, как называли свою покровительницу потомки первых, допотопных, людей.

На мгновение перед её мысленным взором предстали полузабытые лица голубоглазого улыбчивого Латрака — Перевозчика, как он себя называл, соединяющего миры, коротышки Шимегу и Жрицы с её пронзительным и вместе с тем притягивающим взглядом.

— Той, которая всегда была, есть и будет! — стройным хором повторили следом за Ану-син служительницы Ураша.