Царская Семья - жертва темной силы
Шрифт:
«Да неужели же вы не знаете?» - удивился мой собеседник.
– «Ведь это прикосновение - это типичный магнетический акт. Это передача волевого тока. И каждый раз как ток этот не воспринимается, он летит обратно и ударяет магнетизера. Этот ток тем сильнее, чем напряженее и сильнее была направленная им волна. Вы рассказываете, что он очень долго настаивал, значит, напрягал свою силу. Поэтому, обратный ток ударял его до такой боли, что он корчился, стонал. Ему, наверное, было очень тяжело и он мучительно напрягался победить отпор. Все, что вы рассказываете, - типичный случай магнетического опыта».
На второй обед у Ф-а Н. Тэффи поехала позже назначенного часа. Все уже давно сидели за столом. Гостей было значительно больше, чем в первый раз. Прежние были все. Музыканты тоже сидели на своих местах. Распутин сидел там же. Он снял свою поддевку и был в колкой канаусовой рубашке навыпуск с косым вышитым воротом:
«Лицо у него было почерневшее, напряженное, усталое, глубоко запали колючие глаза. Повернулся почти спиной к сидевшей рядом с ним той самой разряженной жене адвоката, что была в прошлый раз. Мой стул по другую руку старца был пуст.
«А-а! Вот она» - дернулся он.
– «Ну, садись скорее. Я жду. Чего в прошлый раз укатила? Я вернулся, а ее и нету! Пей! Чего же ты? Я тебе говорю пей!
– Бог простит».
Потом Распутин нагнулся к Тэффи и сказал:
«Тяжко я по тебе тосковал».
«Ну, это все пустяки, Это вы говорите из любезности», - отвечала я громко.
– «Расскажите лучше, что-нибудь интересное. Правда, что вы устраиваете хлыстовские радения?»
«Радения? Здесь то в Питере?»
«А что - разве нет?»
«А кто сказал?» - спросил он беспокойно.
– «Кто сказал? Говорил, что сам был, что сам видал, али слыхал, али как?»
«Да я не помню кто».
«Не по-мнишь?» Ты вот лучше, умница, ко мне приходи, я тебе много чего порасскажу, чего не знаешь. Ты не из англичанок будешь?»
«Нет, совсем русская».
«Личико у тебя англичанское. Вот есть у меня в Москве княгиня Ш. Тоже личико англичанское Нет, брошу все, в Москву поеду».
«А Вырубова?» - совсем уж без всякого смысла, единственно, чтобы угодить Розанову, спросила
«Вырубова? Нет, Вырубова нет. У нее лицо круглое, не англичанское. Вырубова у меня деточка. У меня, скажу я тебе так: у меня есть которые деточки, и которые другие. Я врать не буду, это так»
«А… царица?» - вдруг осмелев, сдавленным голосом, просипел Измайлов.
– «Александра Феодоровна?»
Я неможко испугалась смелости вопроса. Но, к удивлению моему, Распутин очень спокойно ответил:
«Царица? Она больна У нее очень грудь болит. Я руку на нее наложу и молюсь. Хорошо молюсь. И ей всегда от моей молитвы легче. Она больна Молиться надо за нее и за деточек. Плохо… плохо…», забормотал он.
«Что плохо?» «Нет, ничего… молиться надо. Деточки хорошие…»
«А вы знаете фрейлину Е?» - спросила
«Это такая востренькая? Будто видал. Да ты приходи ко мне, всех покажу и про всех расскажу».
«Зачем же я приду? Они еще рассердятся».
«Кто рассердится? «
«Да все ваши дамы. Они меня не знают, я человек для них совсем чужой. Наверное, будут недовольны».
«Не смеют!» - он стукнул кулаком по столу.
– «У меня этого нет. У меня все довольны, на всех благодать почиет. Прикажу - ноги мыть, воду пить будут! У меня все по Божьему. Послушание, благодать, смирение и любовь».
«Ну вот, видите - ноги мыть. Нет, уж я лучше не приду».
«Придешь. Я зову».
«Будто уж все и шли, кого вы звали?»
«До сих пор - все».
Справа от Распутина сидела жена адвоката. Ее муж все шептал ей что-то. Тэффи сказала:
«Вот вы лучше пригласите к себе вашу соседку», - сказала я Распутину - «Посмотрите, какая милая».
Она, услышав мои слова, подняла на меня глаза, испуганные и благодарные. Она даже побледнела, так ждала ответа.
Распутин взглянул, быстро отвернулся и громко сказал:
«А-а! Дура собачья!».
Все сделали вид, что не слышат. Я повернулась к Розанову: «Ради Бога» - сказал тот - «наведите разговор на радени Попробуйте еще раз».
Но у меня совсем пропал интерес к разговору с Распутиным. Мне казалось, что он пьян… Распутин пил, мотал головой, дергался и бормотал что-то…
И в эту минуту вдруг ударили музыканты по своим инструментам. Звякнул бубен, зазвенела гитара, запела гармонь плясовую. И в тот же миг вскочил Распутин. Вскочил так быстро, что опрокинул стул.
Сорвался с места, будто позвал его кто и, отбежав от стола (комната была большая), вдруг заскакал, заплясал, согнул колено углом вперед, бороденкой трясет и все кругом, кругом… Лицо растерянное, напряженное, торопится, не в такт скачет, будто не своей волей, исступленно, остановиться не может…
Все вскочили, окружили, смотрят.
Тот «милай», что за листками бегал, побледнел, глаза выпучил, присел и в ладоши хлопает.
«Гоп! Гоп! Гоп! Так! Так! Так!
И никто кругом не смеялс Все смотрели точно испуганно, и во всяком случае, очень очень серьезно.
Зрелище было до того жуткое, до того дикое, что глядя на него хотелось завизжать и кинуться в круг вот тоже так скакать, кружить, пока сил хватит.
А лица кругом становились все бледнее, все сосредоточеннее. Нарастало какое-то настроение. Точно все ждали чего-то… Вот, вот… Сейчас…
«Ну, какое же может быть после этого сомнение?» - сказал за мной голос Розанова - «Хлыст!»
А тот скакал козлом, страшный, нижняя челюсть отвисла, скулы обтянулись, пряди волос мотаются, хлещут по впалым орбитам глаз. Розовая колкая рубаха раздулась на спине пузырем.
«Гоп! гоп! гоп! « - хлопал в ладоши «милай».
И вдруг Распутин остановилс Сразу. И музыка мгновенно оборвалась, словно музыканты знали, что так надо делать.
Он упал в кресло - водил кругом уже не колючими, а растерянными глазами.
«Милай» поспешно подал ему стакан вина…
Тэффи больше не могла этого выдержать. Было душно. Учащенно билось сердце и дрожали руки. Она направилась к передней. И тут ей наперерез вышел Распутин. Он взял ее за локоть и стал говорить:
«Подожди минутку, что я тебе скажу. Только слушай хорошенько. Видишь, сколько кругом нас народу? Много? Много, а никого нет. Вот: я и ты и только всего. Вот стоим мы здесь с тобой, я и ты. И я тебе говорю: ты приходи! Тяжко хочу, чтобы ты пришла. Так тяжко, что вот прямо о землю бы бросился!»