Чтение онлайн

Мне лед рассудочный докучен, - Я солнце, солнце спрятал в грудь!

В зеленых шумах, на перекресток «палевых дорог» пришла Тринадцатая, такая

наивная и простая, но и могучая пламенем веры, юродством любви. Ласки ее

благоуханны и нескончаемы.

Как в алфавите, а и б,

Так мы с тобою в нашей тайне.

В этой тайне, в этом замке неизменяющей любви так грезно, так желанно нам.

Внизу грохочет день, моторит город, смеется демимонденка,

Эскизя страсть в корректном кавалере.

Она — как тень, певучая, вечно изменяющаяся и вечно изменяющая. Но разве ей

дано пламенить душу, разве она -Дульцинея сонных видений? Разве не постылеет

облик ее вместе с родившим — городом, стальным, грохочущим, неумолчным, с

нудной цепью старинных будней и ненужных праздников? Ей ли устоять против

лесофеи - когда легко и певуче восклицается:

Я вижу росные туманы,

Я слышу липовый мотив!

Мы знаем, мы чуем - много чудесных неожиданностей, много «ажурных

сюрпризов» таит душа Северянина. Певучей «росою накап- лен его бокал», внятен

сердцу «говор хат» - хочешь верить чарам, хочешь сбытия волшебств и шепчешь

исходные слова:

В ненастный день взойдет, как солнце,

Моя вселенская душа!

То будет день победный, день венчальный — звезды сплетут венцы брачные для

Тринадцатой и для того, чей путь туманен, кто верен себе и той мечте, той тени, что

Кусает платок, бледнея,

Демимонденка и лесофея.

СПб., 26 сентября 1913 г.

268

Корней Чуковский ФУТУРИСТЫ

I

Как много у поэта экипажей! Кабриолеты, фаэтоны, ландо! И какие великолепные,

пышные! Уж не герцог ли он Арлекинский? Мы с завистью читаем в его книгах:

«Я приказал немедля подать кабриолет...»

«Я в комфортабельной карете на эллипсических рессорах...»

«Элегантная коляска в электрическом биенье эластично шелестела по шоссейному

песку. .»

И мелькают в его книге слова:

«Моторное ландо»... «Моторный лимузин»... «Г^афинин фаэтон»... «Каретка

куртизанки»...

И даже когда он умрет, его на кладбище свезут в автомобиле, - так уверяет он сам,

— другого катафалка он не хочет для своих шикарных похорон! И какие ландо,

ландолетты потянутся за его фарфоровым гробом!

II

Это будут фешенебельные похороны. За фарфоровым гробом поэта потекут в

сиреневом трауре баронессы, дюшессы, виконтессы, и Мадлена со страусовым веером,

и синьора из «Аквариума». О, воскресни, наш милый поэт! Кто, если не ты, воспоет

наши будуары, журфиксы, муаровые платья, экипажи? Кто прошепелявит нам, как ты,

галантный и галантерейный комплимент?

– Вы такая эстетная, вы такая бутончатая! — шептал ты каждой из нас.
–

Властелинша планеты голубых антилоп!

И даже когда мы в гостиной —

В желтой гостиной из серого клена с обивкою шелковой, —

угощали визитеров кексом, у тебя, как у Данте, в душе возникали сонеты. Ты один

был нашим менестрелем, и как грациозно-капризны бывали твои паркетные шалости!

Как мы жемчужно смеялись, когда однажды ты заказал в ресторане мороженое из

сирени (мороженое из сирени!) И в лилию налил шампанского. Или подарил нам боа из

кудрявых цветов хризантем! Гордец, ты любил уверять, что у тебя, в твоей родной

Арлекинии, есть свой придворный гарем:

У меня дворец пятнадцатиэтажный,

У меня принцесса в каждом этаже!

И странно: тебе это шло, тебе это было к лицу, как будто ты и вправду инкогнито-

принц, и все женщины - твои одалиски, и это ничего, что у рябой коровницы ты снимал

в Козьей Балке дачу: эту дачу ты звал коттеджем, а ее хозяйку сиятельством; дворник у

тебя превращался в дворецкого, кухарка Маланья в субретку, и даже мы, белошвейки,

оказались у тебя принцессами:

— Я каждую женщину хочу опринцессить! — таков был твой гордый девиз.

Но что же делать принцессам без принца? О, воскресни, наш милый принц!

III

Тут непременно случится великое чудо. Из гроба послышится жуткий и сладостный

голос того, кого мы так горько оплакиваем:

«Гарсон! сымпровизируй блестящий файв о’клок!» - и шикарный денди-поэт,

жеманно и кокетливо потягиваясь, выпрыгнет из фешенебельного гроба: —

Шампанского в лилию! Шампанского в лилию! — И закричит шоферу-похоронщику:

Как хорошо в буфете пить крем-де-мандарин!

За чем же дело стало?
– К буфету, черный кучер!

IV

Многие, конечно, догадались, что герой этой странной повести наш

фешенебельный, галантный поэт, лев сезона, Игорь Северянин.

269

Я только вчера прочитал его книгу, и теперь в душе осколки его строф:

— Ножки пледом закутайте, дорогим ягуаровым...

— Виконт сомневался в своей виконтессе...

— Вы прислали с субреткою мне вчера хризантемы...

— Дворецкий ваш... на мраморной террасе...

— Mingon с Escamillio! Mingon с Escamillio! Шампанское в лилии святое вино!

О, лакированная, парфюмерная, будуарно-элегантная душа! Он глядит на мир

сквозь лорнет, и его эстетика есть эстетика сноба. О чем бы он ни говорил: о Мадонне,

о звездах, о смерти, я читаю у него между строк:

– Гарсон! сымпровизируй блестящий файв о’клок.

Его любимые слова: фешенебельный, комфортабельный, пикантный. Не только

темы и образы, но и все его вкусы, приемы, самый метод его мышления, самый стиль

его творчества определяются веерами, шампанским, ресторанами, бриллиантами. Его

стих, остроумный, кокетливо-пикантный, жеманный, жантильный, весь как бы

пропитан этим воздухом бара, журфикса, кабарэ, скетинг-ринга. Характерно, что он