Чтение онлайн

ввел в нашу поэзию паркетное французское сюсюканье и стрелку называет пуантом,

стул — плиантом, молнию — эклером и даже русскую народную песню озаглавливает

«Chanson Russe». Фиоль, шале, буше, офлёрить, эксцессерка, грезёрка, сюрпризёрка —

на таком жаргоне он пишет стихи, совсем как (помните?) мадам де Курдюков:

Вам понравится Европа.

Право, мешкать иль не фо па,

А то будете малад,

Отправляйтесь-ко в Кронштадт.

Же не её па, же нире па,

Же не манж па де ла репа.

И не странно ли, не изумительно ли, что все же, несмотря ни на что, его стих так

волнующе-сладостен! Дух дышит, где хочет, и вот под вульгарною личиною сноба

сильный и властный поэт. Бог дал ему, ни с того ни с сего, такую певучую силу,

которая, словно река, подхватит тебя и несет, как бумажку, барахтайся сколько хочешь:

богатый музыкально-лирический дар. У него словно не сердце, а флейта, словно не

кровь, а шампанское! Сколько бы ему ни было лет, ему вечно будет восемнадцать. Все,

что увидит или почувствует, у него претворяется в музыку, и даже эти коляски,

кабриолеты, кареты, - ведь каждая в его стихе звучит по-своему, имеет свой

собственный ритм, свой собственный стихотворный напев, и мне кажется, если б

иностранец, не знающий ни слова по-русски, услышал, например, эти томные звуки:

Я в комфортабельной карете на эллипсических рессорах Люблю заехать в

златополдень на чашку чаю в женоклуб, -

он в самом кадансе стиха почувствовал бы ленивое баюкание эластичных

резиновых шин. И какой сумасшедшей музыкой в его стихотворении «Фиолетовый

транс» отпечатлен ураганный бег бешено ревущего

автомобиля. Как виртуозно он умеет передать самой мелодией стиха и полет

аэроплана, и качание качелей, и мгновенно мелькнувший экспресс, и танцы, особенно

танцы:

И пела луна, танцевавшая в море!

Даже свои поэзы он означает, как ноты: соната, интермеццо, berceuse. Про какую-то

женщину он говорит:

Она передернулась, как в оркестре мотив!

Конечно, он нисколько не Бах и не Вагнер, скорое всего он Массне, салоннейший из

композиторов, коего благоговейно воспевает. Один критик даже рассердился: можно ли

воспевать такого сноба, — но кого же и воспевать поэту-снобу! Он верен себе во всем.

270

Давайте решим на минуту, что снобизм, пшютизм, как и все остальное, имеют право

излиться в искусстве и что от художника нам нужно одно: пусть он полнее, пышнее,

рельефнее выявит пред нами свою душу, не все ли равно какую. Мелодекламация

дамски-альбомных романсов нашего галантного поэта и какие-нибудь гимны Ра,

псалмы Ксочиквецали — перед лицом Аполлона равны.

V

Эта салонность поэзии как будто и неуместна теперь. Светозарный Игорь

Северянин, милый принц, он явился как будто не вовремя. Ведь нынче в моде,

напротив, пещерность, звериность, дикарство; поэты из сил выбиваются, как бы

позверинее рявкнуть. Кто же поймет и полюбит теперь

[Его] волшебные сюрпризы,

[Его] ажурные стихи!

Нынче даже тонкие эстеты, парнасцы, как, например, Гумилев, вдруг записались в

Адамы: основали секту адамистов, первобытных, первозданных людей.

– Как адамисты, мы немного лесные звери! — уверяют эти господа. — Сбросим же

с себя «наслоения тысячелетних культур»! Все эти адамисты, как и эгофутурист Игорь

Северянин, — живут в Петербурге и порождены Петербургом.

А московским кубофутуристам нечего больше и сбрасывать. Они уже все с себя

сбросили: грамматику, логику, психологию, эстетику, членораздельную речь, - визжат,

верещат по-звериному:

Сарча кроча буга на вихроль!

Зю цю э спрум!

Беляматокияй!

«То было и у диких племен», - поясняет их апостол Крученых. Вот воистину

модный девиз для всех современных художеств: «Го было и у диких племен». Тяга к

дикарю, к лесному зверю, к самой первобытной первобытности есть ярчайшая черта

нашей эпохи; сказать про творение искусства: «Го было и у диких племен», - нынче

значит оправдать и возвысить его. Пусть Игорь Северянин, как хочет, жеманничает со

своими кокотессами-принцессами в желтой гостиной из серого клена с обивкою

шелковой, — на него со всех сторон накинутся с бумерангами, дубинами, скальпами

кубисты, футуристы, бурлюкисты: сарча, кроча, буга на вихроль!
– и, не внемля его

французскому лепету, затопчут бедного поэта, как фиалку. Долой финтифлюшки, и в

той же гостиной на всех шифоньерках расставят явайских, малайских, нубийских

кривоногих пузатых идолов, по-шамански завопят перед ним: зю цю э спрум!

Беляматокияй!

«Сбросим с себя наслоения тысячелетних культур!» — таков бессознательный

лозунг новейших романов, поэм, философий, статуй, танцев, картин.

«О, большие черные боги Нубии!» — взывает один кубофутурист и, свергая

Аполлона Бельведерского, славит «криво-чернявого идола»!

«Вашему Аполлону пора умереть, - пишет он в альманахе «Союз молодежи».
– У

вашего Аполлона подагра, рахит. Мы раздробим ему череп. Вот вам другой Аполлон,

криво-чернявый урод!»

Даже Венеру Милосскую они обратили в дикарку, сослали ее в тундру, в Сибирь, и

бедная неутешно рыдает в поэме московского Хлебникова:

Ты веришь? — видишь? снег и вьюга!

А я, владычица царей,

Ищу покрова и досуга Среди сибирских дикарей.

Игорь Северянин явился не вовремя, бонбоньерочный, фарфоровый, ажурный.

Добро бы к такому дикарству влеклись одни московские футуристы. Бог бы с ними! Но