Чтение онлайн

Он почти ничего не видел. Свет в фургон поступал только из небольшого отверстия для воздуха, проделанного в крыше, и крошечного зарешеченного оконца в двери. В него Том разглядел мальчишек, которые бежали за фургоном и что-то кричали, — что именно, он не разобрал. Пока фургон летел вперед, громыхая по булыжнику, Сэйерс отчаянно пытался понять события, происшедшие за последние полчаса.

Он оказался в жуткой ситуации. Поначалу он подумал, что все случившееся — страшное недоразумение, и что оно прояснится в процессе расследования. Однако по мере того как Том снова и снова все вспоминал, мысль об удачном разрешении показалась ему наивной. Какое уж тут недоразумение, если в его чемодане обнаружен изуродованный труп Артура Стеффенса. Ни один разумный человек не назовет гибель и надругательство над мертвым телом недоразумением. Сэйерс ясно сознавал — его обвинят в двойном преступлении.

В последний раз он видел Артура живым в театре. Рабочие сцены, и он вместе с ними, остановились не в пансионе, а снимали комнатушку над пабом, на Кросс-лейн. Кто-то убил мальчика, после чего перенес тело в комнату Сэйерса на чердаке в период между окончанием вечернего спектакля и возвращением Тома с прогулки. «Сделать это, — предположил Сэйерс, — мог только тот, кто живет в пансионе. Ни у кого другого для подобного злодеяния просто не было возможности».

Интуиция подсказывала Сэйерсу, что здесь определенно замешан Каспар, но, к сожалению, против него не было улик. Развратные привычки Каспара и их взаимная неприязнь не служили доказательством вины актера; Сэйерс мог, конечно, сообщить об этом полицейским в надежде растрогать их и подтолкнуть к новому расследованию, поиску компрометирующей Каспара информации, но такой поворот дела показался Тому маловероятным. Полиция явно считала, что нашла истинного убийцу.

Он услышал, как возница прикрикнул на лошадей, и фургон поехал медленнее. Затем фургон затрясся, повернул, и Сэйерсу пришлось сильно упереться в пол руками, чтобы не покатиться. Руки ныли от боли. Раньше он и не представлял, какое мучение доставляют наручники. Физическое неудобство Сэйерс мог вытерпеть; гораздо страшнее было ощущение паники, временами охватывавшее его.

Фургон остановился. Сначала ничего не происходило, никто не приходил за ним. Том кое-как поднялся, подошел к дверному оконцу, посмотрел сквозь мелкую решетку и увидел двор полицейского участка, окруженный высокой кирпичной стеной; конюха, ведущего по открытому двору лошадей; ворота в дальней стене, через которые они въехали, их закрывал пожилой сторож без ноги, на короткой деревяшке. Несмотря на увечье, двигался он легко и проворно.

Сэйерс снова опустился на пол и вскоре услышал приближающиеся шаги. Потом прогремели замок и засов. Одетый в форму полицейский через решетчатое окошко заглянул внутрь, удостоверился, что задержанный не собирается выскочить из фургона и начать драку.

Дверь открылась. Сэйерса ожидали шестеро полицейских, дюжих, опытных, во главе с сержантом, самым высоким из них; в руках у всех были дубинки, и Сэйерс подумал, что его станут бить сразу, еще до того как он ступит на порог камеры предварительного заключения. Он ошибся; его просто окружили и, подталкивая, повели ко входу в участок, мрачное здание красного кирпича, выходящее окнами во двор.

В последующий час его сначала повели на осмотр к врачу, а затем сфотографировали. Наручники с него сняли, и он смог наконец надеть и застегнуть рубашку и пиджак. Он не сопротивлялся, спокойно шел в окружении полицейских куда приказывали, останавливался где говорили. Понимая беспомощность своего положения и бесполезность протеста, он давил в себе любую попытку спорить или возмущаться. Том решил сохранять спокойствие, а высказать свои претензии, когда ему дадут такую возможность. «В противном случае, — думал он, — я только вызову у них ненужное раздражение».

Ни на секунду его не оставляли одного, без охраны. Наконец привели в комнату, где находились трое полицейских в штатском — Себастьян Бекер и двое других, намного старше его по возрасту и, видимо, по званию, с окладистыми бородами и колючими маленькими глазками. Щеки их подпирали высокие крахмальные воротнички. Верзила-сержант, пропустив Сэйерса, остался в дверном проеме, стенографист в углу комнаты нагнулся над бумагой, готовый записывать слова обвиняемого. Кирпичные стены в комнате были покрашены, узкое окно находилось высоко под потолком. О том, чтобы быстро допрыгнуть и вылезти через него, не стоило и думать.

Посреди комнаты стоял стул, и Сэйерсу разрешили сесть на него. Ему зачитали обвинения, после чего предложили рассказать о себе. Назвав свое имя, дату и место рождения, сообщив о себе другую, как ему казалось, необходимую для полиции информацию, Сэйерс заговорил о самом главном, о том, что, по его убеждению, должно повлиять на всю его дальнейшую судьбу. Он знал: прямота и скрытность, хладнокровие или слабость — все черты его характера будут выявлены и описаны, и по ним станут судить о нем и выносить решение.

— Семь лет я профессионально занимался боксом и завоевал несколько чемпионских титулов и призов, — начал он рассказ о себе. — Однако мне пришлось бросить бокс — на меня напали на улице какие-то хулиганы и ударили металлическим прутом по руке. В то время я тренировался в Чесхэме, готовился к бою с Чарлзом Уэйнрайтом. Это нападение я расценил как попытку повлиять на результат поединка. Травма оказалась серьезной. Перед матчем я одолжил у маркиза Реддсли тысячу фунтов и обязан был вернуть их.

Я написал пьеску о боксере, набрал небольшую труппу и стал давать представления в маленьких залах. Спектакли вскоре сделались очень популярными — ведь как боксера меня знали многие. Вскоре мне удалось вернуть долг. К сожалению, самые известные имена стираются из людской памяти слишком быстро, и мне пришлось бросить артистическую карьеру и заняться управлением театром. Я служил управляющим в нескольких труппах, а в последние два года являюсь заместителем мистера Уитлока.

Пожилые мужчины слушали Сэйерса с отсутствующим выражением лиц. Иначе вел себя Бекер. Он с интересом разглядывал Сэйерса, подавшись вперед, чтобы не пропустить ни слова. Казалось, он искал в речи хотя бы намеки на улики, но не находил их.

— Не понимаю вас, мистер Сэйерс, — произнес он. Фраза относилась к самому Сэйерсу, повествование его он определенно понимал.

— Я тоже многого не понимаю, мистер Бекер, — отозвался Сэйерс. — К примеру, почему я здесь?

— Наверное, неутолимая жажда крови? Не имея возможности выместить ее на ринге, вы перенесли ее в свою жизнь? Одни убивают из-за денег, другие — из ревности или мести. Гнев или страсть тоже могут привести к убийству. Но ни разу в жизни я не сталкивался с убийством столь жестоким, совершенным исключительно ради удовлетворения страсти к самому убийству.

— Я никого не убивал.

— Один из ваших противников ослеп от ваших ударов.

— Я дрался по правилам. Бокс — рискованный вид спорта.

— Вот смотрю я на вас, Сэйерс, и никак не возьму в толк — то ли вы сумасшедший, то ли маньяк.

— Вы смотрите на невиновного человека, мистер Бекер.

— Сознаете ли вы, что только чистосердечное признание облегчит вашу участь? Разумеется, вас повесят — с этим нужно смириться, — но к виселице идут разными путями. Разве вам не хочется умереть с чистой душой?