Чтение онлайн

Яромир шагнул в сторону, осторожно обходя родственника. Тот этого не заметил. Что-то бурчал себе под нос гневно, потрясал пудовым кулаком. Яр перевел ребенка на другую сторону улицы.

Вернулись они от Кривой быстро. Тетка-молочница говорила без умолку, и каждое слово ее казалось Яру ножом, который проворачивают в и без того кровоточащей ране. На обратном пути к ним подходили люди. Выразить сочувствие, жалостливо погладить ребенка по голове, сказать что-то бесполезное.

— Спасибо, — отвечал Яромир (с каждым разом всё менее дружелюбно), и шел дальше.

— Посодют теперича? — шептались за спиной.

— Окстись, посодют!

— А куклу-то под порогом Славка-то нашел ведь!

— Развелось-то зла! Шо ж это делается-то на белом свете!

Яр зашел в двор, запер калитку.

— Свяжи мне венок, Люба.

Девочка убежала собирать цветы. Яромир сел перед крыльцом, пошарил рукой в траве. Наткнулся на пучок соломы, схватил, вытащил на свет. Кукла. Простая, схематичная. Обвязана светлым волосом. Данисиным. А в сердце — дыра.

— Ведьма… — нараспев протянул Яр чужеродное, северное слово. Он и сам порой в исступленной ярости думал, что Рина — ведьма. Не отпускало сердце ее образ. И жили они с Данисой в ладу, и всем жена была хороша, а не мог Яромир забыть кареглазую статную красавицу Азу. А ведь не выкрикнула б Даниса в том споре, что честь свою Ринка дону Низ за блестящие монетки продала, не поверил бы. Он и не поверил. Проверил. И сказал первое, что пришло на ум, горькое и злое. Получил в ответ пощечину да злой взгляд. И выросла вместо любви проспать в душе. Обиделся, отпустил. На другой женился — правильной и доброй. А карие глаза забыть не смог. Словно сам себя в клетку посадил и единственное, что осталось — биться грудью о колкие прутья. И хорошо все, да не то. Не та рядом. А та…

Разное говорили. То верил, то не верил Яромир злым языкам. Но прислушивался жадно. Специально себе наговаривал про бывшую невесту плохого, чтобы забыть наконец первую любовь, да не выходило. Нутро-то знало, что врёт он. И на каждый навет ищет оправдания. Она одна с мальчишкой на руках осталась, без денег, без жилья, что уж тут… И хотелось сходить, узнать, как там Аза? Как выглядит, какое платье носит, где работает? Исхудала? Обидел кто? Но стоило развернуться к двери — натыкался взгляд на молодую жену, смотрящую на него с немым укором. И ноги теряли силу, подгибались, опуская тело на лавку подле супруги. А потом и вовсе появилась дочь. Не мог же он, предав двух женщин, предать ещё и третью?

— Папа, венок! А этот — маме!

Он спрятал соломенную куклу за пазуху и попробовал улыбнуться дочери.

Почти получилось.

***

В дверь стучали. Деяна вздрагивала от каждого удара, что наносил увесистый мужской кулак по дубовой створке. Жизнь опять, в который раз, превратилась в кошмар.

Вчера — и целую вечность назад — следом за ушедшими с Азариной людьми в форме, Деяна вытолкала из дома настырного тижийца и полдня проревела в передник, сидя на кухонной лавке. К вечеру наглый степняк по-хозяйски зашёл на кухню, сам взял пирог, налил молока и вышел на крыльцо. Дея метнулась к одной двери, заперла ее на засов, потом тоже проделала с другой. И замерла, ожидая, что вот-вот в дуб войдёт лезвие топора… За день она не прибрала для Кагыра комнату и не собиралась пускать его на ночь в дом. Дона Брит, конечно, хорошая женщина, но она всю жизнь прожила далеко от границы и не знает настоящую натуру тижийских варваров. Нет, она, Дея, не дура, пускать в дом убийцу на ночь глядя. Только ведь он и сам может войти…

Сколько она просидела в оцепенении, прислушиваясь к вечерним звукам? Гремели ведра, скрипело колесо колодца, стучал топор. Разлетались дровинки, стукаясь иногда об стену дома. Потом стемнело, и во дворе наступила тишина. Деяна вспомнила, что окна-то она в обеденной не прикрыла ставнями и с ужасом бросилась осматривать дом, в каждом углу ожидая найти притаившегося тижийца. Но того нигде не было.

Уже ближе к полуночи девушка выскользнула на улицу, осторожно закрыла ставни, и убежала обратно в дом. Ночь прошла в нервном бдении. А вот наутро…

Бам!

Деяна вздрогнула, сжала покрепче большой нож, которым Азарина разделывали мясо. И обречённым взглядом посмотрела на толстую дверь.

— Да пойдем! Может, и нет никого, — сказал молодой голос.

— В пивную? — с явным интересом спросил настырный посетитель товарища.

— Ага. Раз здесь закрыто. Жрать-то ведь хочется.

— И пить. Жарко же!

— Ага.

— А супружница-то твоя ничего не скажет?

— Так коли б вставала пораньше, да делом занималась, так я б и не ходил жрать перед работой куда попало.

— А она что делает?

— Да как малой родился, только с ним возится. Парень визгливый — весь в нее! А у нас-то ещё трое старших окромя него.

— Да уж.

Голоса отдалились настолько, что Деяна перестала понимать, о чем говорят мужчины. В обеденной воцарилась тишина. И темнота. Место сразу показалось незнакомым и зловещим. Деяна покрепче сжала рукоять ножа.

— Эщо ест ч-чердак.

Тижийский выговор разорвал страшную беспокойную тишину. Время понеслось вскачь, сердце подпрыгнуло к горлу. Деяна вскочила с табуретки, оборачиваясь к врагу лицом, готовая броситься и вперёд, и назад в зависимости от обстоятельств.

Кагыр застыл на нижней ступеньке лестницы. Большая темная фигура, едва подсвеченная огнем единственного канделябра.

— Где ты спыш?

Дея поудобнее перехватила свое нехитрое оружие.

— Пошел вон!

Мужчина неторопливо прошел к окну, снял со ставен крючки, толкнул. В комнате стало светлее. Удовлетворившись этим, он прошел к коридору, что вел на кухню. Деяна ринулась следом.

Две маленькие спальни, одна напротив другой, да пара кладовых, дальше — кухня. Тижиец сунул нос в одну дверь, ткнул пальцем:

— Твойа.

Толкнул другую дверь — раньше в этой спальне ночевала Азарина. До вчерашнего дня.

— Мойа.

Ишь ты, хозяин нашелся!

Мужчина прошел на кухню, отыскал сыр, старый хлеб, сунул Деяне в руки:

— У тибэ нож. Рэж.

Снял засов и вышел на улицу, чтобы вернуться с охапкой дров.

Деяна стояла посреди комнаты, не зная, что предпринять. Что задумал проклятый чужеземец? Присвоить чужое добро, пока нет хозяйки? Раскомандовался! Дея бросила на стол нож, хлеб с сыром и ушла в обеденную. Она степняку служить не станет! Пусть сам себе нарезает еду! Может хоть полпальца отхватит, и то б было хорошо! А лучше топор бы ему на ногу упал! Пусть гниёт заживо!

Кагыр искать ее не пошел. Через какое-то время Деяна сама вернулась на кухню, но степняка там не обнаружила. Одна половина сыра и хлеба была съедена, другая, нарезанная на аккуратные ломти, лежала на столе аппетитной горкой. Девушка фыркнула, прошла мимо еды, не притронувшись к ней, затопила печь, стала месить тесто для пирога. Пышное, ароматное. Чтоб проклятый чужак слюной подавился и издох.

Барот в дом заглянул под вечер. Волосы мокрые, лицо бритое, взгляд сытой собаки. Сцапал со стола оставшийся кусок пирога, Дея и вскрикнуть не успела, не то, что по наглой руке ударить скалкой, с видом хозяина задвинул засов, прошел к "своей" спальне.

Первое, о чем подумала Деяна — бежать. На дворе ночь, так что… Вспомнились слова странного незнакомца, что он сказал ей по дороге к этому постоялому двору. Что поменялось? У нее так же нет ничего и никого. Некуда бежать, некому заступиться. Ее ждут все те же самые варианты. А здесь крыша над головой, еда, и…

Деяна осталась. Закрыла ставни, заперла двери, прошмыгнула в свою спаленку. Полночи дрожала, притаившись в углу со скалкой в одной руке и ножом в другой в ожидании насильника-тижийца. Но тот все не шел. Незадолго до рассвета девушка, измученная, нервная, накрутившая себя за долгие часы ожиданий до почти невменяемого состояния, скользнула в коридор. Замерла у двери, что вела в комнату хозяйки, а потом тихонько ее приоткрыла.