Чтение онлайн

— Дураком был, Аза. Очень ревнивым и глупым по юности лет. И очень доверчивым. Считал Мирослава и Данису своими лучшими друзьями, верными и честными. А они…

— Она любила тебя.

— Я ее тоже. Но — иначе. Она, наверно, чувствовала все это время, оттого и… А ты… Ты же была такая — красивая, статная, особенная! Я все боялся сказать. Вы же из такой семьи, тебе в мужья ниса прочили! А потом… Я сволочь, я знаю. Просто заело: а можешь ли ты меня принять не как доброго утешителя, а как мужа? Вот такого неказистого, из семьи не такого уж и успешного дельца? А Мирослав говорил, тебя за кого-то из городских верхушек сговаривали. А потом смерть отца, пьянка, ночь, Данисино вранье, подкрепленное наветами Мирослава и других людей… Да и все ведь знали, ты приходила к дону Низ на поклон, а чем закончилось, у каждого на то свое мнение. А ревнивому сердцу много ли надо?

Азарина криво улыбнулась.

— Раньше значит, другим верил больше. Что сейчас поменялось?

— Повзрослел да поумнел?

Яромир шагнул назад, развел руки в стороны, словно предлагая: ну посмотри, какой дурак! Хочешь — смейся. Только не отталкивай.

Азарина взяла корзинку, сунула ему в руки.

— Иди, Яр. Умней дальше.

И повернулась к нему спиной.

— Мне пару дней назад Гар по пьяни рассказал… Это он был у Данисы первым. За два дня до свадьбы. Она хотела подтвердить легенду, что это она со мной была в ту ночь, и… За два дня до свадьбы, представляешь?

Да. Азарина представляла. Даниса всегда была тихой и спокойной, но внутри у нее бушевало пламя. Будь она чародейкой, наверно, не было б ее сильнее во всем мире. Слишком упрямая, слишком гордая, любимица семьи… Послушная, работящая, верная — да, пока не взбредет что-то в голову. Ей взбрел Яромир. Стал ее болезнью, наваждением, желанием. Она его хотела — и получила. Азарине ли ее судить? Ведь именно Рина понимала ее как никто. Она бы тоже пошла за Яром в огонь, воду и на Темную сторону.

— Она тебя любила, — повторила словно заклинание Азарина. Яромир помотал головой.

— Не знаю, Аза. Может ли любовь обманывать? Мучить? Убивать? Я всегда думал: нет.

Рина тоже так думала, но чужая душа — потемки.

— Ты ведь тоже делал мне больно.

— Делал, — согласился мужчина. И она вдруг поняла: ему тоже было больно от того, что он говорил. Разочаровываться, сомневаться, верить и не верить, но продолжать любить — больно. От того и слова злые слетают с губ. И от них еще больнее.

Но какая теперь разница? Сколько воды утекло!

— Поздно, Яромир, дочь ждет.

— Да. Ждет.

Яр послушно шагнул к двери, но взявшись за ручку, вдруг замер.

— Рина, я… вообще-то попросить хотел… не знаю, как стирать платья Любимы… Может… За плату, конечно… Выручишь?

Азарина вздохнула.

— Иди к дочери.

Мужчина вышел, беззвучно прикрыв дверь. Никто никому ничего не обещал, но они оба знали, что она придет. Даже если идти придется по битому стеклу.

Если Яромир и повзрослел, то Азарина, кажется, нет. Глупая-глупая Рина.

И самую каплю — счастливая. Пусть даже у счастья этого привкус соли и горечи.

Барот весь вечер кружил вокруг Деяны. Та делала вид, что ничего не понимает. Азарина была слишком занята гостями и собственными мыслями, чтобы замечать что-то еще. Когда Дея в очередной раз вернулась на кухню за едой и обнаружила, что тижиец зашел следом, то лишь сунула ему в руки две тарелки, строго сведя брови. Это было странно, но она больше его не боялась. Не думала, что он может вот сейчас, наедине, сделать что-нибудь плохое. У него было много шансов — и он не одним не воспользовался.

— Чего стал? Неси!

Мужчина внимательно посмотрел на ее сосредоточенное лицо, неопределенно хмыкнул — и вышел, открыв дверь ногой (руки были заняты посудой). Дея выдохнула. Ну что он как репей к ней прицепился? Ходит и ходит! Глазами своими темными, словно ночь, смотрит загадочно и жарко! Цветы эти по утрам таскает, словно пес палку! И стоит рядом — а словно на грани, вот-вот нечто скажет. Не дай Отец и вправду спросит что — как ей отвечать? Если она сама ничего не знает!

Пока она разливала компот припозднившимся едокам, Барот успел вернуться, упрямо стать рядом и спросить:

— Ты сердышься. За что?

Деяна и сама не знала. То есть знала, конечно: он ей надоел со своими букетами и разговорами, а целовать ее вообще не имел права, дикарь степной, никакого понятия о приличиях! И работать мешает! И…

И так перевернул все с ног на голову, что она ничего понять не может. И да — злится. Это единственное, что ей остается. Потому что внутри все так странно, сумбурно, в самой себе не разобраться — и оттого очень страшно. Словно она проигрывает невидимую войну.

— Женшина должна быть доброй, теплой. А ты острая, как нож. Когда мягкой станешь?

— Когда подаришь волчий коготь! — фыркнула Деяна, отмечая, что говорит собеседник почти правильно. Не волнуется? Ну и ладно! Да и зачем она об этом думает? С чего это вдруг ей хотеть, чтобы он рядом с ней волновался?

Степняк сосредоточенно кивнул:

— Хорошо, — и ушел. Дея села на лавку, задумчиво смотря ему вслед. И что это значит? "Когда подаришь волчий коготь"; "Когда волчий коготь расцветет," — подобные выражения означали "никогда". У этого растения нет цветка, оно размножается при помощи корневища. И как понимать его ответ? "Ну и ладно, сама дура?" Может, конечно, и вправду дура, но ведь обидно…

Во дворе вдруг заржали кони. Громко. Один — захрипел жалостливо, испуганно. Деяна, позабыв о собственных метаниях, бросила все и выбежала на улицу.

Гостей было немного: пять всадников и пять вьючных коней. Вот только даже в свете луны и большого фонаря, висящего над входом в дом, было видно, что люди эти — тижийцы. Дея не успела ни испугаться, ни решить, что делать — на крыльце уже показались Азарина и Барот. Степняк бросился к раненому коню, что-то злобно высказывая на своем грубом, тижийском языке. Дона Брит громко спросила:

— Кто такие? Зачем пожаловали, гости дорогие?

— Зовы таджа! — пренебрежительно отозвался один из людей. Одежда его хоть и выглядела тижийской (штаны да рубаха), но была украшена множеством узоров и камней, особенно выделялись украшениями длинные рукава. Обычно тижийцы носят рубахи без рукавов, но знатные вельможи часто подчеркивали свой статус и богатство именно наличием оных. Остальные были одеты проще, у троих рубахи доходили до середины бедра — охранники или слуги, у молодого мужчины с перекинутой через плечо сумкой — до колен.