Чтение онлайн

Принесли еду: что-то вроде сухого печенья, фрукты и сладкий шоколадный напиток. Я не успела позавтракать во дворце, но не испытывала чувства голода от переживаний за Рема. Как он там, я так далеко уехала…Голова гудит, почти не слышу Агнетту, она рассказывает последние сплетни…

— А как твой раб?

— В каком смысле? — предусмотрительно поинтересовалась я.

Агнетта фамильярно ткнула меня острым локтем под ребро, подмигнула.

— Ну, как он тебе? Такой же красавчик без одежды, как и в ней? Ты уже, гм, использовала его?

Я помотала головой.

— Душечка, Мира, дай мне его в долг, — я потрясенно смотрю на нее, — ну на два часика, заведи его ко мне в комнату и прикажи делать все, категорически все, что я прикажу. Ха-ха, Клоудия, ну ты же помнишь ее, — я кивнула, — она рабу своему кнутом по заднице бьет, а потом заставляет переворачиваться на спину и впереди бьет…а потом, чего только не вытворяют они вместе…Ну дай, дай мне своего раба, он такой большой…

Я представила, как Агнетта бьет кнутом моего Рема, по его искалеченной спине… Грязь, меня окружает грязь…Мне надо выбраться отсюда…

Начались скачки. Снова прервались, снова разговоры. Я чувствую боль Рема. Полностью открыла свои чувства, я с ним, там, чувствую ускоренный ритм его сердца, ему больно, мне тоже больно… Переживаю… Подали ланч, легкое вино. Я не пью. Все веселятся. Я смеюсь, веселюсь, мне тоже очень радостно… Трибуны полны. Впереди главная скачка сезона. Трудно сказать, когда закончится эта пытка. Мне уже невозможно выдерживать головную боль. Иду в дамскую комнату.

Миранийский ипподром знаменит не только своими скачками, но и возможностью уединиться в многочисленных комнатах для свиданий под трибунами. На моем пути к туалету я иду мимо темных закутков, уютных мягких диванов, широких подоконников, закрытых и не закрытых тяжелыми гардинами комнат — отовсюду я слышу стоны, всхлипы, мягкие влажные шлепки…Креландская знать развлекается… Иду, смотрю только вперед, не замечая переплетенные тела, сочные причмокивания поцелуев, вот в углу несколько мужчин, а девушка явно отчаянно сопротивляется… иду мимо, вот уже и дамская комната…

Навстречу мне вышел Эжери…

Подготовка к церемонии 3

После Рема, он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение. Его походка была небрежна и ленива. Его кожа имела какую-то женскую нежность; белокурые волосы, вьющиеся от природы, так живописно обрисовывали его бледный, благородный лоб, на котором, только при долгом наблюдении, можно было заметить следы морщин, пересекавших одна другую и, вероятно, обозначавшихся гораздо явственнее в минуты гнева или душевного беспокойства. Сейчас же он был абсолютно спокоен и безмятежен. Несмотря на светлый цвет его волос, брови были черные — признак породы в человеке. Я смотрела на него и не понимала как я могла любить этого человека так долго. В течение минуты мы просто стояли друг напротив друга безмолвно. Паника медленно зарождалась у меня где-то в районе живота, поднималась вверх, я понимала, он что-то задумал очень не хорошее. Кровь бросилась мне в лицо, и ноги невольно сделали движение; но вскочить и бежать было уже нельзя — не успела. Я открыла рот чтобы закричать. Слишком поздно…Эжери молниеносным движением прыгнул на меня, одной рукой обхватив меня за талию, другой, закрыв мне рот, он легко втащил меня в темную комнату для свиданий, дверь за нами захлопнулась…

Эжери ослабил захват на моей шее. Швырнул меня на кровать. Я медленно поднялась, выпрямилась. Мои голые руки и плечи покрывали мурашки.

— Эжери, что ты собираешься делать, — задала я самый глупый вопрос из возможных, — отпусти меня, пожалуйста…

Он улыбнулся. За его красивой внешностью скрывалось нечто мрачное, смертоносное, готовое вот-вот вырваться наружу. Эта особая энергетика чувствовалась тотчас, стоило только взглянуть на него.

— Мира, Мира, что же ты, мы же только начали, а ты уже хочешь уйти…Ты, там, на балу очень унизила меня, отвергла, твой раб ударил меня перед всеми, душечка, я обиделся, пора платить по счетам… — он начал медленно приближаться;

— Не трогай меня, пожалуйста, — я также медленно пятилась назад, я не знала что делать, — я очень сожалению, я тебе все отдам, что у меня есть, драгоценности, деньги… «Создатель, чего я несу!»

Эжери ухмыльнулся:

— Деньги это хорошо, моя принцесса, да, я их люблю, деньги правда, не приносят счастья, но действуют чрезвычайно успокаивающе. Но они у меня есть. Что еще ты можешь предложить? Девственность? — он посмотрел на меня похотливыми глазами. — Нет, не хочу после твоего грязного раба. Он ведь уже отметился там, а Мира? Как он тебе?

Я несмотря на страх, посмотрела на него полным омерзения взглядом.

— Ну да ладно, хватит разговоров, у нас тут дело, — сказал он, потерев руки. Он стал приближаться ко мне.

— Подонок! — крикнула я в бешенстве и плюнула ему в лицо. Попала.

От сильной пощечины мою голову отбросило в сторону. Я чуть не свалилась с ног, но Эжери удержал меня за волосы.

— Грязная подстилка, — прорычал он мне в ухо, — давай, зови своего раба, где он?

— Он намного чище тебя… договорить я не успела. Эжери отвел назад руку и ударил меня в живот.

Я не закричала, потому что не могла дышать. Опустилась на пол, согнувшись вдвое, пытаясь вобрать в легкие хотя бы глоток воздуха. Я испытала невероятное потрясение — не от боли, которая, конечно, тоже дала себя чувствовать вместе с нахлынувшей слабостью. Просто за всю мою сознательную жизнь никто и никогда не бил меня намеренно.

Эжери присел на корточки возле меня. Его глаза широко распахнулись. Взгляд был затуманен от возбуждения, но, кроме этого, какого-то особенного блеска в глазах, он не вышел из рамок своей привычной и тщательно сохраняемой элегантности.

— Зови раба, кричи Мира

— Да, пошел ты урод…

— Посмотри на меня. — Его голос был ясный и спокойный, словно мне предлагали чашечку чая.

Я открыла глаза и сквозь редеющий туман посмотрела на Эжери.

— Кричи Мира, кричи, зови своего раба и все для тебя закончится… — Эжери встал и ударил меня по животу ногой, еще раз. О, Создатели, я умирала. Никто не переживет такой агонии. Я начала дышать с каким-то странным присвистом, и первые глотки кислорода вызвали боль в горле. Никогда мне не было еще так больно. Эжери схватил меня за волосы, поднял мое лицо к своему. Мой мучитель улыбнулся. На лице его не было злобы, только выражение удовольствия, как у ребенка, когда он отрывает мухе ножки. Он замахнулся снова…И тут я закричала…

— Вот и умничка, а ты сопротивлялась. — он довольно потер руками, — работа сделана…

Я без сил лежала на полу. Все вокруг меня плясало и кружилось. Черные волны то и дело прокатывались по комнате. Я с трудом открыла глаза и посмотрела на него, Эжери выходил из комнаты. Все такой же аккуратный и элегантный, только на его светлых бриджах спереди виднелось мокрое пятно — доказательство его возбуждения, ему понравилось избивать меня.

Я была как в тумане, все вокруг утратило значение реальности, и я смутно ощущала признаки глубокого потрясения. Ничего не понимаю, не могу сконцентрироваться. Что это было. Зачем ему, чтобы я кричала. Голова медленно работала, осмысливая все произошедшее: О нет, Рем! Я вспомнила глаза отца — это провокация только для Рема! Он мой раб, через ошейник он почувствует мою боль и мой призыв и нарушит приказ Госпожи. Рем, не шевелись, не покидай комнату..! Я попыталась встать, но слабость во всем теле сделала мои движения медленными и с трудом управляемыми. Надо бежать…Поздно…

Боль взорвалась в щеке и глазе, ее раскаленная шрапнель рикошетом разошлась по всему моему телу. Это была не моя боль, моего раба — живот ошпарило новой болью… а потом начался кошмар, агония, целый фейерверк взрывами сотрясал мое тело — живот, скула, нога, ребра…Агония…А потом все пропало. Темнота, Рем потерял сознание…

Я лежала на полу и плакала, я умирала и рождалась снова. Предана! Эта рана была глубока и смертельна — мой отец предал меня! Отец знал об этом избиении. Разве мог бы он сделать это, и разве мог отец мой, который (я все-таки всю мою жизнь знала это) любил меня, быть таким несправедливым? Да и что такое справедливость? Я никогда не думала об этом гордом слове: справедливость. Все сложные законы человечества сосредоточивались для меня в одном простом и ясном законе жизни — отец всегда прав. Моя жизнь сломана окончательно.